Перед глазами летают мушки, но я вижу, как три ленты падают на пол к моим ногам. Их концы обтрепаны и неровные и с них стекают крошечные капельки золотистой крови.

Я смотрю на ленты и не понимаю, что это все означает, а они дергаются в ответ, как хвост ящерицы, отрезанный от ее тела.

Жуткий, гортанный вопль вырывается из моей груди.

– Нет, нет, нет, нет! Не мои ленты, только не мои ленты!

– Ты сама виновата. Нельзя нападать на своего царя, – кричит в ответ Мидас. В его холодном решительном тоне сквозит одержимое безумие.

Находясь в панике, я пытаюсь закалить оставшиеся ленты, пытаюсь заострить их края и сделать такими же твердыми, как крепкий металл, но не могу. Не могу из-за дурмана, усталости, потрясения и боли.

Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу…

Всхлипы вырываются из меня, нахлынув волной.

– О богиня, пожалуйста…

Мидас поднимает меч и снова его опускает.

И снова.

И снова.

Еще больше лент падает к его ногам, еще больше криков вырывается из моего горла и разрывают меня надвое. В какой-то момент меня начинает тошнить, и я задыхаюсь от этих едких пыток. Пока Мидас вырывает из моего тела душу, я являю собой одну искрометную боль.

Я плачу. Кричу. Умоляю.

Я плююсь, размахиваю руками и борюсь, но зрение меня подводит, а тело больше не в силах устоять от силы этой боли.

Все это не имеет значения. Стражники все так же натягивают мои ленты. Мидас опускает меч и отрезает часть меня, лента за лентой я будто теряю конечность.

Не знаю, сколько это длится.

Секунды? Минуты? Часы? Я теряю сознание, но продолжаю биться в конвульсиях и плакать, осознавая только одно – страдание.

А потом…

Мидас отрезает последнюю ленту, и что-то внутри меня разлетается вдребезги.

Здесь, на полу, от меня остаются частички, лежащие как бесполезные тряпки. Как струны арфы, которые больше не смогут играть. Как нити, которые когда-то сплели меня воедино.

Меня швыряют на пол, и тело лежит на жестком каменном полу, но я этого не чувствую. Не замечаю расплывающихся перед глазами стражников, когда они начинают выходить. Вижу лишь свои ленты, безжизненные и тусклые. Совсем как я.

– Ты сама это с собой сотворила.

Я провожу взглядом по возвышающемуся надо мной Мидасу, по его подбородку. Смотрю в его жестокие глаза.

Он отдает меч, поправляет тунику.

– Неповиновение приводит к последствиям, Аурен. Мне нужно было вырезать эту болезнь, которая тебя отравляла. Ты сама меня к этому подтолкнула, – говорит он, мучая меня.

Слезы, текущие по моим щекам, вскрывают меня капля за каплей, лицо рассекают горячие жгучие рубцы. Мидас поджимает губы, и в его глазах мелькает непонятное чувство, более близкое к нежности, насколько это возможно.

– Больше не смей меня ослушиваться, Драгоценная. Ненавижу видеть тебя такой. – Он проводит взглядом по неподвижным лентам, по моей пульсирующей спине. – Мне намного больнее, чем тебе.

В пасти моего зверя вспыхивает разъяренный гнев, но я оцепенела настолько, что не могу его выплеснуть. Мидас, словно отрезав кусок ткани, отрубил не какие-то бессмысленные длины. Мои ленты были прикреплены не только к моей спине, они крепились к моей чертовой душе.

Отрезав их, он лишил меня цельности. Он вонзился в меня и вырвал часть меня, а теперь…

Я пустая. Искореженная. Всего лишь воплощение агонии.

Искалеченные края на спине неровные, скругленные, короткие и подергиваются от спазмов, которые я не могу контролировать. Каждый изуродованный конец торчит из моей спины, как сломанные крылья, лишенные перьев.

Покачав головой, Мидас выпрямляется, уже убедившись, что каждое его действие было оправдано.

– Позже я пришлю к тебе лекаря. А пока отдохни, Драгоценная, – тихо говорит он, после чего поворачивается и выходит. Я вздрагиваю, когда он наступает на мои ленты, словно чувствую фантомную боль этих зверски убитых длин, сдавленных его ногой.

От звука хлопнувшей двери я переступаю грань и погружаюсь в холодное забвение.

Я добровольно проваливаюсь в темноту с мольбой о спасении, пока двадцать четыре части моей души чахнут и увядают в позолоченной скорби. Я вздрагиваю, когда спина обмякает, и плачу, зная, что отныне никогда не стану цельной.

Боль не позволяет мне оставаться слишком долго без сознания. Я бы с превеликой охотой лежала здесь, на холодном полу, где можно видеть сны, не просыпаясь, но мне не очень везет.

Вот и вся суть бегства от действительности. Оно всегда подходит к концу, и потом приходится возвращаться в реальность, которая далеко не всегда бывает приятной.

Сначала раздается мой всхлип, губы приоткрываются раньше, чем возвращается способность видеть. Когда я моргаю, чтобы стряхнуть пелену, замечаю, как темно в комнате. В высоком окошке видна только одна звезда.

«Еще и это?» – спрашиваю я богиню в ее мерцающем дозоре. Мне пришлось пережить еще и это?