— Последний раз, когда он позволил себе привязаться к девушке, её сожгли на костре.
В моём горле ком. Я поперхнулась и горько закашлялась, представив, нет, не могла представить каково это — быть заживо сожжённой на костре? Боль не просто выворачивала наизнанку, она опаляла нервы, она так едки жгла, что казалось, будто я проглотила лаву, которая обжигала мои внутренности, превращая их в пепел. Да я была близка к подобному развитию событий и, если бы не Рошин, узнала каково это — быть заживо сожжённой на костре.
Она прочла всю мою боль и каждую эмоцию. Рошин поджала губы, а потом кинула в меня очередной пламенный валун, который врезался внутрь моей души и расколол её.
— Он видел её мучения. Атласа привязали к столбу прямо напротив, когда поджигали сухой хворост. Она не кричала, только плакала. Её солёные слёзы он впитывал в себя, позволив каждой частичке боли, которая постепенно охватывала тело прожигать его нервы, — в её глазах неприкрытая неутолённая агония. И нечто такое тёмное то, чем всегда пугал меня взгляд Атласа пламень огня. Адский. Кровавый. Жаждущий отмщения. — Я не хотела, чтобы ему пришлось дважды видеть, как смерть пожирает ту, что пленила его мысли. Атлас не заслуживает подобного, чтобы ты не услышала от них. Каждое слово, которое ты проглотила, позволила пропитать твои мысли — ложь. Они умелые манипуляторы, так что если ты охладела, остыла к нему и не сможешь принять, не иди за мной.
Я сжала руки в кулаки, пока в голове крутились слова Атланта «братоубийца». И каждый раз тот ядовитый больной голос нарастал на октаву выше, пока не заорал в моей голове. Но я не двинулась с места.
— Он просил привести тебя, но если сомневаешься не ходи. Я не позволю причинить боль. Атлас не должен видеть страх в твоих глазах. Или сомнения. Или ты ему веришь или нет. Третьего варианта не будет, Зафира.
— Он убил брата? — на вызов в глазах Рошин, спросила. В моём тоне не было гнева обвинения. Он не сочился презрением или ненавистью. Мне просто нужен был ответ.
— Да, — ядовито и горько прозвучало то признание.
Прикрыв глаза, прислонилась к стволу дерева, позволив себе небольшую передышку. Мне нужна пауза момент, который я всегда упускала. Рошин она проверяла меня и не говорила, разрешив образам кровавым и смертельным наполнить моё сознание. И я позволила себе в тот миг пережить каждую эмоцию, облиться той кровью в удушающем захвате реальности, который тугим кольцом стягивал грудную клетку. Рошин опустилась рядом со мной и молчала. Ждала. Думала, я встану и сбегу, чтобы не встретиться с Атласом, и какая-то часть меня, и я не знала насколько она велика готова была поступить подобным образом. Вскочить завопить от раздирающих больных мыслей и сбежать. Но другая она властвовала. Давила. И рвала изнутри болью, потому что сбежав, я больше никогда не смогу вернуться.
— Мы всегда жили обособленно от других. Нашу семью отец пытался изолировать от влияния других людей. Их мнений. Он не позволял нам выходить в деревню общаться с другими детьми дружить, ходить на праздники. Мы словно изгои на окраине жизни. Над нами смеялись и тогда отец решил стать тем самым мессией избавителем, чтобы показать другим жизнь намного проще и сложнее в каком-то смысле. Наша деревня поддалась на его манипуляции. Поверила в его речи. И приняла его правила. Он проповедовал о зле, которое сидит в каждом из нас. О том, что среди нас ходят ведьмы и крадут наши души и поверь он был весьма красноречив в своих рассказах. Даже не раз обманывал горожан показывая, что ведьмы реально существуют, — её голос дрогнул на этих словах. А я всё ещё смотрела внутрь себя, не позволив глазам открываться. — Они даже не подозревали, как он медленно отравлял каждый разум. Завладевал их верой и нёс свою ту, в которую верил сам. Шаг за шагом он захватил всю деревню и стал главой. Тоталитарное общество. Полное подчинение правилам. Если ты оступился, тебя наказывали. Если ты сбегал, тебя выслеживали и жестоко расправлялись. Если ты вставал против его власти, от тебя избавлялись. Чтобы сохранить абсолютную власть, он отрезал нас от остального мира. Он делал всё, чтобы оставаться мессией для своего народа, запугивал, манипулировал, шантажировал, подавлял.
Её рассказ был похож на какую-то большую огромную нелепость. Ложь. Кошмар. Я пыталась сплести нити в единое целое, но никак не могла уложить в голове то, о чём говорила Рошин.
— Он был одержим идеей найти изловить и освободить каждую душу, которой коснулось зло. Ведьм, за которыми он охотился, сжигал на костре, пока остальные собирались в круг и пели песни, освобождая душу, — её голос прерывался каждое слово наполнено злом болью и едкой местью. Ярость пылала в её венах. И я чувствовала, как злость Рошин растёт словно огромный монстр, готовый поглотить всё вокруг. — У нас был чёткий распорядок дня, определённая форма одежды правила сотни правил, которым должны подчиняться все. Каждый. И за неповиновением следовало наказание.