Временное… Но что, если это не так? Что, если это лишь стандартная врачебная уловка, чтобы не шокировать пациента сразу? Вдруг я навсегда останусь слепой?

Мысль об этом была настолько невыносимой, что меня внезапно бросило в жар, волна тошноты подкатила к горлу. Кожа мгновенно покрылась липкой испариной. Слёзы жгли глаза, смешиваясь с потом и делая туман ещё гуще, но я даже не могла их вытереть. Боялась сделать лишнее движение, что это только усугубит хрупкость моего положения. Я лежала, парализованная ужасом, чувствуя, как мир сужается до этой больничной койки и всепоглощающей тьмы.

– Можно… мне… побыть одной?

– Конечно, но позвольте мне сначала провести первичный осмотр, – голос доктора был по-прежнему спокоен и профессионально уверен, но теперь в нём, как мне показалось, проскользнули едва уловимые нотки сочувствия, отчего стало только хуже. – Это займёт всего несколько минут. Обещаю быть максимально аккуратным.

– Делайте что нужно, – прошептала я, безразлично уставившись в то серое пятно, которое, по моим предположениям, должно было быть лицом доктора. Сейчас мне было абсолютно всё равно. Осмотр, уколы, капельницы – всё это казалось такой мелочью по сравнению с той бездной, что разверзлась передо мной. Лишь бы он поскорее закончил и оставил меня в покое, дал хоть немного времени, чтобы осознать и привыкнуть к этой новой, кошмарной реальности.

Осмотр был пыткой не из-за боли, а из-за унизительной беспомощности. Я чувствовала прикосновения его пальцев к векам, холодный свет какого-то прибора, направленный прямо в глаза, но видела лишь усиление того же тумана. Он задавал вопросы, на которые я отвечала односложно, механически, едва вникая в их суть. Каждое его движение, а вопрос – были напоминанием о моей слепоте.

Наконец, доктор Бишоп тихо сказал что-то ободряющее, чего я уже не расслышала, и раздались его удаляющиеся шаги, а затем тихий щелчок закрывающейся двери. Я осталась наедине с этим безликим миром. Напряжение, которое я сдерживала, прорвалось наружу с силой цунами. С каким-то звериным стоном я рывком отвернулась к стене, судорожно вцепилась пальцами в накрахмаленную подушку и зарылась в неё лицом. И тогда я закричала. Громко, отчаянно, выплёскивая всю боль, страх, и безысходность, которая заполняла меня изнутри.

Но внезапно, сквозь пелену собственного отчаяния, я почувствовала, как матрас рядом со мной ощутимо прогнулся под тяжестью другого тела. Ещё до того, как я успела испугаться или удивиться, тёплые, сильные руки осторожно, но настойчиво обняли меня за плечи, притягивая к себе. Я совсем забыла про Николаса.

– Моя прекрасная Лёля, мы справимся с этим. Слышишь? – его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, звучал прямо у моего уха. – Здесь лучшие врачи. Они помогут тебе.

Но его близость сейчас, его слова, его прикосновения – всё это только невыносимо раздражало. Они были жестоким напоминанием о том, что я не могу увидеть его лицо, его глаза, полные беспокойства и любви. Его утешения казались пустыми, потому что он видел, а я – нет.

– Ник, уйди, пожалуйста, – с трудом выдавила я сквозь душащие рыдания, которые снова начали сотрясать моё тело. Я ещё глубже зарылась лицом в мокрую от слёз подушку, пытаясь отгородиться от него, от всего мира.

– Не говори глупостей, малышка, – он ещё крепче прижал меня к себе, его объятия стали почти тисками, не давая вырваться. – Я никуда не уйду. Мы пройдём через это вместе, ты и я. Как всегда.

– Уйди… пожалуйста… – повторила я, каждое слово было пропитано мольбой и мукой. Новая волна горьких, обжигающих слёз подступила к горлу, грозя вот-вот вырваться наружу неконтролируемым потоком. – Просто… прошу тебя… Мне нужно… побыть одной…

Николас молчал какое-то время, его руки всё ещё крепко, но уже не так властно, обнимали меня. Я чувствовала, как тяжело поднимается и опускается его грудь. Потом я услышала его глубокий, прерывистый вздох, в котором смешались боль, бессилие и, возможно, капелька обиды на мою просьбу.

– Хорошо, Лёля. Но знай: последнее, что я хочу, – это оставлять тебя одну сейчас. Даже на секунду. Я понимаю, что тебе тяжело, поэтому сделаю, как ты просишь, и оставлю тебя в покое.

Последние слова он произнёс с едва заметной запинкой, и мне показалось, что они дались ему с особым трудом.

Ник чуть отстранился, и я почувствовала, как его губы мягко, почти невесомо коснулись моей макушки, там, где волосы были спутаны и влажны от пота. Это был мимолётный поцелуй, почти целомудренный, но в нём ощущалась вся его нежность и отчаяние. Я ощутила знакомый аромат его шампуня, смешанный с запахом больничного антисептика, и на мгновение мне показалось, что я могу почти увидеть его лицо и глаза, полные боли. Но это была лишь иллюзия, обманчивая игра памяти.