В юности, лёжа на колючей траве под звёздным небом, мы мечтали о детях, о большой семье, о нашем доме, полном смеха и топота маленьких ножек. И сейчас, ощущая внутри себя тёплую пульсацию, я впервые за долгое время снова задумалась об этом. О ребёнке от Ника. Где-то на периферии сознания здравый смысл кричал, что это безумие.

Ник не смог защитить даже меня, свою женщину, как же он отгородит от опасности крошечную, беззащитную жизнь в нашем жестоком мире?

Но сейчас, в эту минуту, мне было наплевать на все доводы рассудка.

– Я тоже тебя люблю, Ник, – ответила я и обхватила его лицо ладонями, пытаясь передать без слов всё то, что переполняло меня: любовь, нежность, благодарность, и даже сладкую дрожь предвкушения. – Ты ведь знаешь, что я никуда от тебя не денусь.

Лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки его губ.

– Знаю, малышка, – выдохнул он и снова притянул меня к себе, сжимая в объятиях так крепко, что на миг перехватило дыхание.

Холод и сырость подвала пробирали до костей, заставляя кожу покрываться неприятными мурашками. Но в его объятиях я нашла миг тепла и покоя. Мимолётное ощущение безопасности было обманчивым, ведь всего в нескольких шагах позади меня на полу лежали тела моих насильников. Но сейчас существовали только мы и наш момент хрупкого, почти болезненного, выстраданного счастья.

– Ты совсем замёрзла, Лёля. – сказал он, поглаживая мою спину. В его голосе отчётливо прозвучали беспокойные нотки. – Нам нужно вернуться в спальню.

– Не хочу, – пробормотала я, ещё крепче прижимаясь к нему и уткнувшись носом в его широкое плечо, вдыхая до головокружения родной запах его кожи. – Давай побудем здесь ещё чуть-чуть.

Он молча кивнул, и мы сидели так, обнявшись, пока первые лучи рассвета не пробивались сквозь щели в заколоченных окнах. Николас нехотя поднялся со стула, поставил меня на ноги, бережно поддерживая за локоть, когда я пошатнулась. Мы молча начали одеваться, подбирая разбросанную в пылу страсти и ярости одежду.

Уже у самой двери я остановилась и оглянулась. Три неподвижных тела на грязном полу были едва различимы в тусклом свете из коридора.

– Пойдём, Лёля, – тихо сказал Ник, взяв меня за руку. – Всё уже кончено. Слышишь? Для них – точно.

Я медленно кивнула, не в силах оторвать взгляд от страшного свидетельства сегодняшней ночи. Но позволила ему, наконец, увести меня прочь из этого проклятого места.

«Кончено ли?» – этот вопрос отдавался эхом в голове, пока мы шли по тёмному коридору, оставляя позади подвал, ставший молчаливым свидетелем нашего падения и возрождения. И я знала ответ.

Нет. Это было только начало.

Сегодня должны были состояться похороны Алёны. Три дня мои парни прочёсывали Вегаса, пока не обнаружили её тело в глухой чаще горного леса Маунт-Чарльстон. Останки, которые они доставили Братве, были настолько изуродованы албанцами, что слово «истерзанное», казалось бледным и неточным. Оно не отражало и доли той садистской жестокости, которой подвергли девушку.

Елена держалась, стараясь не выдать своего горя, но я видел боль и вину в её взгляде. Она корила себя за смерть подруги, хотя Алёна, вступая в Братву, прекрасно понимала, с какими опасностями это связано. Она шла на риск осознанно. Жаль, конечно, девчонку. Молодая, красивая… Её жизнь оборвалась так рано и так жестоко. Но мне нужно было думать обо всей картине в целом. Замир всё ещё на свободе. А после того как мы уничтожили его бизнес и убили его бойцов, он непременно захочет отомстить. Это был не вопрос «если», а «когда». И нам всем нужно было быть готовыми к этому.

Я вместе с Еленой, Мёрфи и своими парнями прилетел в Россию. Кирилл с Катей приняли решение хоронить Алёну здесь, на их родной земле. Весь перелёт прошёл практически в гробовой тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей и едва слышным шелестом кондиционера. Напряжение на борту можно было буквально потрогать руками. Каждый из нас осознавал тяжесть ситуации, понимал, что смерть Алёны – это не просто трагический случай, а война. Лёля совсем ушла в себя, отвернулась к иллюминатору, уставившись невидящим взглядом на серые облака за стеклом. Лишь изредка её холодные пальцы находили мою руку и судорожно сжимали.

В московском аэропорту нас встретили люди Кирилла – несколько крепких, хмурых мужчин – и его правая рука, Алексей. Несмотря на свою привычную собранность, русский не мог скрыть глубокой печали, ведь ему нужно похоронить родную сестру. Меня удивило, что он вообще вышел нас встречать в таком состоянии. Алексей, должно быть, преодолел себя, чтобы выполнить свой долг. Он лишь коротко кивнул нам в знак приветствия и, не тратя времени на лишние слова, провёл к чёрному внедорожнику, который ждал нас у выхода. Машина плавно тронулась с места и отвезла нас в церковь, где должно было состояться отпевание Алёны.