Хотелось осмотреться и понять, в какую дыру меня затащили, но на это уже не было ни времени. Потому что прямо надо мной нависал какой-то ублюдок, а его мерзкий член толкался в меня, грубо разрывая и оскверняя.

Внутренности мгновенно сжались в тугой, болезненный комок от животного страха и волны тошнотворного отвращения. Я хотела закричать, оттолкнуть его, вырваться, вцепиться зубами в его грязную руку, но моё собственное тело, меня предало. Оно не слушалось, руки и ноги не двигались совершенно. Я была парализована, беспомощна, как насекомое, пришпиленное к доске.

Неужели они накачали меня чем-то ещё, пока я была в отключке, или это всё ещё действовал тот первый укол?

В глазах резко потемнело, мир сузился до пульсирующей чёрной точки, сдавливающей виски. Бессилие окутало каждую клетку моего тела, смешиваясь с едкой волной отчаяния и первобытного ужаса. Дыхание застряло в горле колючим комком.

– А вот и наша сучка проснулась! – прокуренный голос насильника с акцентом, который я не могла разобрать, резанул по натянутым до предела нервам. Мерзкий запах немытого тела, дешёвого табака и перегара ударил в ноздри, вызывая новый приступ тошноты. На его небритом, сальном лице расплылась самодовольная, похотливая ухмылка, обнажая кривые, жёлтые, как у шакала, зубы. Его маленькие, свиные глазки хищно блеснули. Он с животным, утробным рыком толкнулся глубже, выбивая из моих лёгких остатки воздуха и сдавленный стон невыносимой боли и унижения. – Я уже заждался, пока ты соизволишь проснуться. Хотел, чтобы ты всё прочувствовала, пока я буду тебя как следует трахать.

Слёзы ярости и отчаяния навернулись на глаза, но я сжала зубы до скрипа, не собираясь доставлять этому животному такого удовольствия. Я не заплачу. Не перед ним. Пусть подавится моим молчанием. Собрав последние, ничтожные остатки воли, я попыталась закричать. Мне казалось, крик должен был сотрясти эти проклятые стены, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, едва слышный шёпот, больше похожий на предсмертный хрип.

– О, давай, шлюха, кричи громче! Ещё! Ну же, порадуй меня! – мерзко расхохотался этот ублюдок. Его тяжёлое, потное тело сотрясалось от отвратительного смеха. А каждое его грубое, безжалостное движение отдавалось новой, нестерпимой вспышкой боли, разрывающей меня на части. – Обожаю, когда вы, сучки, так беспомощно дёргаетесь и пытаетесь сопротивляться. Это так, блядь, заводит! Твой Николас сейчас, наверное, рвёт и мечет, землю носом роет, ищет свою драгоценную игрушку повсюду. А ты тут, подо мной, такая… покорная и доступная.

Я обессиленно закрыла глаза, отчаянно желая отгородиться от этой чудовищной реальности, исчезнуть, раствориться, ничего не видеть, не слышать, не чувствовать. Только бы это прекратилось.

Ник… спаси меня… пожалуйста…

Прежде чем кто-то из нас успел выдавить хоть слово в ответ этому ублюдку Кастрати, он сбросил вызов, оставив после себя звенящую тишину, пропитанную ужасом и предчувствием неминуемой беды.

– Я, блядь, уничтожу его! – взревел я, наконец вырвавшись из парализующего оцепенения, что сковало каждую мышцу на эти несколько бесконечных секунд после слов Замира. Кулак сам собой врезался в полированную поверхность стола, оставляя на дереве глубокую вмятину; боль в костяшках была ничем по сравнению с бушующим внутри огнём. – Он, сука, пожалеет, что вообще родился на этот свет, и посмел связаться со мной!

Выходка Замира – это не просто вызывающая дерзость, а грёбаное объявление войны. Смертный приговор, который он только что подписал сам себе. И сегодня кто-то точно умрёт, отправится кормить червей, но это, чёрт возьми, будем не мы.

Мёртвая тишина, которую теперь нарушало лишь наше тяжёлое дыхание и тихий скрежет зубов Кирилла, давила на барабанные перепонки, усиливая и без того невыносимое напряжение.

Я даже боялся представить, что именно сейчас происходит с Еленой, если… жива она, а не Алёна. Сердце сжималось при одной только мысли. У людей Замира нет не то что морального комплекса – у них нет души, ничего святого, только животные инстинкты и жажда насилия. Их жестокость и садистские наклонности были печально известны во всём криминальном мире. Попасть в лапы этих бездушных, двуногих тварей – худшее, что могло случиться с девушкой.

Если моя Лёля мертва… и животные хоть пальцем её тронули… Убью всех и каждого, причастного к этому. Вырежу их семьи, их кланы, до седьмого колена. Разрушу всё, что связано с этим выродком Кастрати. Каждый его вшивый бизнес, каждую его грёбаную недвижимость, каждую нору, где он прячется. Всё, блядь, превратится в пепел. Это, конечно, не вернуло бы мне Лёлю…

Я резко покачал головой, отгоняя эти чёрные мысли, отрицая саму возможность того, что моей девочки, моей Лёли, больше нет. Нет, она должна быть жива.