— Я могу что-нибудь для вас сделать, миссис Мерфи? — говорю я в трубку.

— Нет, ничего. Просто… просто верни моего сына туда, где ему и место, Исаак.

Ее голос звучит слабо, но это потому, что он отягощен горем.

Я встречал эту женщину несколько раз в начале моей новообретенной дружбы с Лахланом. Его мать была всем, чем моя мать не была: теплой. Дружелюбной.

Вовне своей любовью, объятиями, поцелуями в щеку и теплыми кружками чая.

Не то чтобы я знал, что делать с такой матерью. Я был не из тех, кто любит обниматься. Это было то, на что миссис Мерфи обратила внимание во время моего первого посещения их причудливого фермерского дома в сельской местности Шотландии.

— Объятия помогают жить дольше, — сказала она мне.

— Буду иметь в виду, — протянул я.

Конечно, я забыл об этом моменте до сих пор. Ее голос пробуждает мою память, вытаскивая маленькие обрывки, которые я запихнул обратно в тайники своего разума.

— Буду, — говорю я ей. — Я верну его сам.

— Спасибо, — слабо говорит она.

Я вешаю трубку через секунду после того, как входит Богдан. Он молчит с момента боя, но я знаю, что он анализирует все, что произошло с того момента, как мы взяли курс на столкновение с Максимом.

Богдан обрабатывает вещи с помощью аналитического мышления. Объективность помогает отвлечь его, сориентировать. Это заставляет его смотреть на вещи клинически, чтобы ему не приходилось сталкиваться с эмоциями лицом к лицу.

То же самое он сделал, когда умер Отец. Хотя готов поспорить, что к нашему отцу было гораздо меньше привязанности.

— Как дела? — спрашивает Богдан.

— Хорошо, — коротко говорю я. — Только что разговаривал по телефону с миссис Мерфи.

— Черт. Как она поживает?

— Как ты думаешь?

— Чертовски плохо, я думаю. Лахлан был ее младшим.

— Это имеет значение? — Я спрашиваю. — Младший или старший, ребенок остается ребенком.

— Не знаю, — пожимает плечами Богдан. — Сомневаюсь, что папа плакал бы над кем-то из нас.

Я фыркаю. — В этом ты прав.

— На самом деле, он, возможно, плакал из-за тебя.

— Не потому, что я был его сыном. Только потому, что он потерял бы своего преемника.

— Что делает меня чем — страховым полисом?

Я фыркаю от смеха, и Богдан присоединяется. Но это ненадолго. Тишина пробирается обратно на передний план.

— Он хотел вернуться в Шотландию в этом году, — тихо размышляю я. — Его не было несколько лет. Чувствовал себя виноватым.

Богдан вздыхает и опускается в кресло. — Не ходи туда, Исаак. Не вбивай себе в голову это дерьмо.

— Он не пошел из-за всего этого дерьма с Максимом, — напоминаю я ему. — Он сказал, что все слишком нестабильно.

— Он принял решение, а не ты.

— Я не настаивал от его имени.

— Почему? Он взрослый человек, который принял решение.

— Решение, основанное на лояльности.

Богдан снова вздыхает. — Этого нельзя отрицать. Лахлан был верен. Этот человек никогда не колебался.

Верность. До сих пор один из самых высоких комплиментов, который мужчина Воробьевой Братвы может положить кому-то в ноги. Ирония в том, что человек, вырезавший эти слова на нашей коже, был виновен в предательстве на всех самых фундаментальных уровнях.

— Ты идешь, не так ли? — говорит Богдан после паузы. Он настороженно смотрит на меня.

— Я должен, — говорю я. — Я не позволю никому передать тело Лахлана его семье. Я назначу им учетную запись. Зарплата Лахлана будет перечисляться непосредственно им на неограниченный срок.

— Это великодушно.

— Я бы не стал делать это ни для кого другого.

— Даже для меня?

— Особенно для тебя.

Мы снова смеемся, но это тоже быстро замирает.

Я смотрю на своего брата и впервые, насколько я помню, я чувствую, что стол — это огромный разделитель между нами. Пропасть, которую необходимо пересечь. Офис был устроен так с тех пор, как отец впервые пришел к власти. Без сомнения, это сделано намеренно, чтобы напомнить посетителям о том, кто носит корону.

Но сегодня мне это не нравится. Я решаю нарушить традицию.

Я обхожу свой стол и сажусь рядом с ним.

Он не комментирует, но я знаю, что он понимает этот жест. Может быть, именно это побуждает его расширить тему в первую очередь.

Он поворачивается ко мне и говорит: — Sobrat… почему ты не убил Максима, когда был шанс? У тебя был ублюдок.

Я знаю, что он не винит меня. Он искренне пытается понять, в каком настроении я находился. Провод, который я носил, передавался не только напрямую моей команде; он также записал весь разговор, который у меня был с Максимом в тот день. Я уверен, что он слушал ее снова и снова, как и я.