— Я ожидал этого, — продолжает он. — Я был готов. И тут вспыхнула драка. Нас было почти два к одному, но мы все равно выиграли. Они чертовски отступали. Все было почти кончено. Но, конечно, Максим, будучи трусом, решил нанести мне последний удар. И, как я уже сказал… его цель всегда была дерьмом.

Я хочу протянуть руку, прикоснуться к нему. И только потому, что я понятия не имею, как будет воспринят этот жест, я сопротивляюсь этому желанию. Поэтому вместо этого я стою в нескольких футах от него, желая, чтобы между нами не было этой непреодолимой пропасти.

— Прости, — шепчу я.

Он смотрит куда-то вдаль. — Я должен был убить его, когда у меня был шанс. Он был у меня прямо под пальцами. Один ход. Я мог бы свернуть ему шею и покончить со всем этим навсегда.

Я вздрагиваю от жестокой фантазии. Исаак этого не упустил.

— Что-то не так? Этот визуальный ряд был для тебя слишком большим?

— Ты говоришь о том, чтобы свернуть кому-нибудь шею, Исаак, — шепчу я. — Мне не нравится этот визуальный ряд.

Гром возвращается в его выражение. Стены поднимаются. Температура падает.

И вот так момент мимолетной связи — единственное мгновение, когда Исаак Воробьев вел себя как чёртов человек с чувствами, а не бесчувственный зверь — ушёл. Разорван, как будто его никогда и не было.

— Я забыл, с кем разговариваю, — усмехается он. — Верная собачка Максима.

В голове я знаю, что происходит. Он пытается причинить мне боль, чтобы замаскировать собственное чувство потери.

Но есть только так много, что человек может принять. И я достигла своего предела.

— Да пошел ты, — рявкаю я.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, прежде чем успеваю сказать что-то еще, о чем могу пожалеть. Я не жду, что он меня остановит. Поэтому, когда его рука сжимает мою руку и поворачивает меня лицом к себе, я чувствую резкое ощущение кнута.

— Можешь уйти, когда я, блядь, позволю тебя, — рычит он, его лицо всего в нескольких дюймах от моего.

— Я не чья-то собачка. Особенно не твоя.

Он толкает меня к одной из моховых стен, окружающих маленькие ниши сада. — Нет, но ты моя жена. И если ты не начнешь слушать, мне придется тебя сломать.

— Я поняла, — рычу я на него. — Мы все, блядь, понимаем: ты большой, сильный дон, который никогда не проигрывает. Но если ты ожидаешь, что я буду твоей послушной маленькой женой, значит, ты выбрал не ту девушку. И если ты думаешь, что когда-нибудь сможешь укротить меня, то тебя ждет еще одна вещь.

— Что, по-твоему, ты можешь сделать со мной, kiska? — жестоко насмехается он. — Как ты думаешь, какой силой ты обладаешь?

Всего за долю секунды до меня доходит, какие именно инструменты есть в моем распоряжении. То самое, с чего все началось шесть долгих лет назад.

Я просовываю руку между нашими бедрами и сильно хватаю его член сквозь штаны.

— Я тебе больше, чем соперник, Исаак Воробьев, — говорю. — Может быть, ты здесь и дон, но ты не знаешь, с кем имеешь дело.

Я расстегиваю его молнию и высвобождаю его длину в своих руках. Он пульсирует сильно и жарко. Его глаза на мгновение закатываются, прежде чем вернуться на место.

— Возможно, ты сможешь управлять миром, Исаак, — шепчу я ему. — Но я не позволю тебе контролировать меня.

Я начинаю гладить. Глубоко в груди Исаака раздается низкий гортанный стон. Его глаза закрываются, когда он упирается обеими ладонями в стену позади меня и опускает голову.

Затем он поднимает свой взгляд, чтобы встретиться с моим.

И я понимаю, что еще не совсем выиграла.

— Ты права. Теперь я это вижу, — говорит он. — Ты слишком хорошо умеешь манипулировать окружающими тебя мужчинами.

Моя рука замирает на его члене. Его холодные голубые глаза смотрят на меня без сожаления.

Все это было миражом, моим так называемым превосходством. С Исааком Воробьевым выигрыша нет. Он играл во все игры, нарушал все правила и всегда выходит вперед.

Он знает мои слабости и только что доказал, что не прочь использовать их, чтобы вернуть меня на место. Мне приходится прикусить язык, чтобы остановить слезы.

Я думала, что смогу заставить его считать меня равным себе. Но я была дурой, если думала, что смогу заставить его видеть во мне кого-то другого, кроме пешки на его доске.

Он не тот человек, который хочет, чтобы кто-то стоял рядом с ним.

Он создан, чтобы выжить в одиночку.

Я отталкиваю его от себя с сердитым криком. Он легко отступает, заправляя штаны.

— Твой отец хорошо тебя обучил, — говорю я ему. Затем я бегу в поместье, пока мои слезы не предали меня.