Сколько бы я ни кричала.

На мне все еще черное платье, которое я выбрала для свидания с Реджи. Мне почти хочется смеяться, когда его имя всплывает в моей голове. Это похоже на другую жизнь, на полузабытый сон. Я тогда думала, что у меня проблемы? Забавная.

Нелепая. Депрессивная.

Я закрываю глаза и кладу голову на предплечья. Пятно света и тени на обратной стороне моих век обретает форму.

И, конечно же, формирует его.

Голубые глаза. Широкие плечи. Темные, взлохмаченные волосы.

Меня это злит. Неужели мужчина, который привел меня сюда, должен быть таким чертовски сексуальным?

Рукоятка замка заставляет меня резко выпрямиться. Но от внезапного движения у меня кружится голова. Я вынуждена снова закрыть лицо руками и ждать, пока пройдет головокружение.

Я слышу шорох движения. Слабый щелчок каблуков по плитке.

Я поднимаю взгляд и пытаюсь моргнуть, преодолевая приступ головокружения, но утренний свет делает все размытым. Или, может быть, каждое из моих чувств отказывается от меня одно за другим.

— Ты выглядишь не очень.

Я замираю от неожиданного голоса. Не мужской. Но женщина, с преувеличенным чувством спокойствия.

— Ч… кто ты? — Я заикаюсь. Я могу различить ее смутные, искаженные очертания.

— Друг, — мягко отвечает она. — Боже, здесь воняет.

Она остается прижатой к задней стене так далеко от меня и вони отвратительного туалета, как только может. Я смахиваю последние темные пятна перед глазами, когда она обматывает лицо шелковым шарфом, чтобы защититься от смрада.

Мой желудок так громко урчит, что она тоже его слышит. — Ты, должно быть, проголодалась, — замечает она со смешком. Несмотря на все мои усилия, я начинаю надеяться.

Она здесь, чтобы помочь мне? — Полагаю, пить тоже хочешь?

Но даже если бы не солнечный свет, просачивающийся сквозь решетчатое отверстие, она была бы слишком далеко, спряталась среди теней, а шарф замотал ей лицо. Все, что я вижу, это ее глаза.

На ней струящаяся блузка нежно-лилового цвета. Штаны у нее темные, но тоже струятся, как шелк. Общее впечатление — кто-то утонченный, кто-то состоятельный.

Одно я знаю точно: ей здесь не место.

Но опять же, мне тоже.

— Пожалуйста, — шепчу я, облизывая потрескавшиеся губы. Я чувствую вкус крови, но не обращаю на это внимания.

— Пожалуйста, позволь мне уйти.

— Боюсь, я не могу этого сделать.

Мое сердце падает, хотя я готовилась к этому ответу.

— Однако я могу предложить тебе что-нибудь поесть и попить.

Это не свобода. Но и это не смерть. Я возьму это.

— Пожалуйста, — говорю я с отчаянным кивком. — Пожалуйста…

— Я принесу тебе это через минуту, — говорит она. Ее голос становится холодным.

— Но сначала я хотела бы с тобой немного поговорить. — Она, должно быть, заметила, что я сжимаюсь, потому что добавила: — Тебе не нужно бояться.

— Посмотри на меня, — говорю я ей, чувствуя, как вспыхивает гнев, несмотря на усталость. — Посмотрите, где я. Конечно, я боюсь.

— Я не причиню тебе вреда. У меня всего несколько вопросов.

Если мне достаточно ответить на несколько вопросов, чтобы выбраться отсюда, то я отвечу на столько, сколько она захочет задать.

— Хорошая девочка, — говорит она, когда я киваю и немного расслабляюсь. Голос у нее мягкий, почти материнский. И все же это наполняет меня ужасом. Какое-то смутно нечеловеческое качество скользит прямо под поверхностью.

— Ты помнишь, что произошло в ту ночь, когда тебя привезли сюда?

Я иронично смеюсь. — Да, — говорю я. — Я никогда не смогу этого забыть.

По большему количеству причин, чем одна.

— Хорошая. Человек, с которым ты ужинала. Как его звали?

— Исаак Воробьев, — говорю я инстинктивно, зная, что его имя навсегда останется в моем мозгу.

— Вы двое — прекрасная пара.

Я хмурюсь, но даже не думаю ее поправлять. Я сосредоточена только на том, чтобы заслужить ее благосклонность, чтобы я могла выпить галлон воды и потушить огонь в своем пересохшем горле.

— Конечно. Спасибо.

— Должно быть неприятно, что твой обед испорчен.

Это такое смехотворное преуменьшение того, что произошло, что я могу только в смятении покачать головой. Я не знаю, кто эти люди, чего они хотят и почему они взяли меня. Все, что я знаю, это то, что я хочу уйти. Как будто моя голова способна удерживать только одну мысль за раз, и это то, что она выбрала.

Выйти. Выйти. Выйти.

— Это был шок, — наконец бормочу я.

— Конечно, ты знала, на что идешь. Исаак Воробьев — опасный человек.