– Нам нужно его укоротить и доставить завтра. – Я отдаю браслет обратно консультанту, который охотно кивает, затем поворачиваюсь к Нине. – Ты хочешь оставить ожерелье на себе или предпочла бы, чтобы его прислали с браслетом и серьгами?

– Я, конечно, не планирую разгуливать по торговому центру с этой штукой на шее. Можешь его снять, пожалуйста?

Расстегивая ожерелье, я пользуюсь возможностью пробежаться пальцами по мягкой коже на ее шее и замечаю, как она слегка подается к моему прикосновению.

– Поехали домой, – шепчу я ей на ухо. – Ты сможешь примерить те кружевные стринги, которые купила.

Она оборачивается и смотрит на меня. В ее глазах сомнение и беспокойство.

– Что мы делаем, Роман? Это. Ты и я. Я… я понятия не имею, что обо всем этом думать.

– Тогда не думай. Просто… отпусти. Пусть течение несет нас. – Я пальцами беру ее за подбородок и целую.

– Просто отпустить?

– Просто отпустить, малыш.

– Хорошо.

Легкое прикосновение пальца между моими ногами будит меня. Поцелуй приземляется мне на затылок, затем еще один, немного ниже. Большое тело Романа вжимается в меня сзади, его рука обхватывает мой живот, прижимая к твердой мускулистой груди. Его рука скользит к моей киске и начинает обводить пальцем клитор. Когда он медленно входит в мое нутро, я ахаю, хватаю руку Романа и начинаю направлять его палец. Но он убирает руку. Я поворачиваюсь таким образом, что лежу на боку к нему лицом, закидываю одну ногу на его бедро и тянусь к члену.

– Терпение. – Он обхватывает меня рукой, поднимает и сажает себе на живот. Поместив руки за мои колени, он подтягивает меня вверх по своему телу до тех пор, пока я не сажусь на его груди.

– Роман? – Я смотрю на него с удивлением.

– Тебе неудобно лежать на спине. Поэтому мы импровизируем.

Его руки скользят по моим бедрам, пока он не хватает меня за ягодицы и не пододвигает мое тело вперед так, что его рот находится всего в нескольких дюймах от моего центра.

– Руки на спинку кровати, – говорит он, – и держись крепко.

Его рот впивается в меня раньше, чем я успеваю осмыслить его приказы. Я хватаюсь за спинку, глаза закатываются куда-то в голову, потихоньку разрушает меня каждым касанием языка. Мое сознание уже наполовину спутано, но, когда он начинает сосать мой клитор, оно совершенно выгорает.

Я все еще содрогаюсь от толчков, когда он опускает меня к себе на грудь. Через несколько мгновений я возвращаюсь в реальность. Поднимаю на него глаза и вижу, что он смотрит на меня с довольной улыбкой. Лукавый и опасный – вот он какой. И он это знает.

Я двигаюсь ниже, пока не нахожу его твердый член, и приподнимаюсь, чтобы устроиться над ним.

– Руки на спинку кровати, Роман.

Он вскидывает брови, но хватается за две деревянные планки над головой. Я улыбаюсь, медленно начинаю опускаться и останавливаюсь на полпути, только чтобы поцеловать его татуированную грудь. Затем я начинаю ее лизать. Роман вдыхает глубоко, но не двигается, удерживая руки на планках. Мне бы хотелось подольше подразнить его, но мое нутро буквально болит, желая ощущать его внутри целиком, поэтому я медленно опускаюсь и закрываю глаза. Блаженство.

– Не. Двигайся, – шепчу я и начинаю вращать бедрами.

Пока я скачу на нем, руки Романа сильнее хватаются за планки, мышцы на его предплечьях напрягаются. Он хочет двигаться, протолкнуться внутрь меня. В его напряженном взгляде я вижу желание и властность. Есть что-то в этом взгляде: как он сконцентрирован на том, чтобы оставаться неподвижным, потому что я его попросила, и это убивает меня. Роман Петров не из тех мужчин, которые кому-либо подчиняются, но вот сейчас он отдает бразды правления мне. Стон исходит из моих уст, когда я кончаю. Роман наконец теряет самообладание и, хватая меня за талию, начинает ритмично двигаться во мне, пока я не рассыпаюсь.

Когда мы лежим, переплетясь руками и ногами, я вожу пальцем по черным линиям на его татуированной груди. Рисунки по большей части абстрактные, похожие на те, что изображены по всей его руке. Что я не смогла заметить ранее, так это множество шрамов, которыми усеяна его грудь. Я кладу руку на один из трех на его правом боку. Они кажутся более свежими и прерывают поток черных рисунков.

– Это от бомбы в машине, – говорит он, лаская мою спину.

Я передвигаю руку влево и прикасаюсь к длинному тонкому шраму над его бедром.

– Поножовщина на мое шестнадцатилетие. Спор о политике, который зашел слишком далеко.

Затем я выбираю круглый шрам на левой стороне его живота и обвожу его пальцем.

– Пулевое ранение. Разногласия с Мендосой. Он равносилен пахану у мексиканцев. И в те времена все было немного сложнее. Это было больше десяти лет назад.

Я поднимаю на него глаза.

– Десять? Когда ты пришел на место предыдущего пахана?

– Двенадцать лет назад. Когда отец умер, я занял его место. Мне было двадцать три.

– Как это возможно? Ты был так молод.