Я изучаю его и снова вижу его, того сломленного мальчика за сердитым, жестким фасадом.
— Почему ты здесь, Грегори? В доме Люсинды?
— Я не чувствовал себя желанным гостем на острове.
— А здесь тебе рады?
Он пожимает плечами.
Я опускаю взгляд на янтарную жидкость, покручиваю ее в руках, затем делаю глоток.
— Это помогает? — спрашиваю я.
— Что помогает?
— Если я выпью достаточно, все пройдет? Я забуду? — спрашиваю я. Я смотрю в его странные глаза, такие темные, с крапинками яркой бирюзы.
— Только на время, — говорит он.
Он проглатывает содержимое своего стакана и жестом просит меня сделать то же самое.
Я поднимаю его и делаю это, хотя он адски жжет, и он наливает мне еще.
— Это хорошая Девочка-Уиллоу.
— Прекрати это. Просто прекрати.
— Почему?
— Потому что это не ты. Ты не придурок, хотя ты из кожи вон лезешь, чтобы вести себя как придурок.
Он фыркнул: — Вот тут ты ошибаешься, Хелена. Я придурок и засранец, но не больше, чем мой брат.
— Где он?
Он пожимает плечами: — Я не хранитель Себастьяна.
Мы сидим в тишине в течение долгой минуты.
— Ты ошибаешься, — говорю я.
Он поднимает бровь.
— Ты не являешься ни тем, ни другим. Я вижу тебя, Грегори. Я вижу дальше того образа засранца, который ты любишь на себя напяливать. Это всего лишь прикрытие, и я вижу его насквозь.
— Правда? — он пьет.
Я делаю еще глоток, хотя чувствую алкоголь.
— Да, правда. То, что ты сказала, когда мы были на том пляже, я понимаю, что ты хочешь этого. Хотела этого дурацкого поцелуя. То, что делает Себастьян, я знаю, это нечестно, не по отношению к тебе.
— Справедливо, — фыркнул он, — Жизнь ни хрена не справедлива, Хелена.
— Это не так, — я молчу, обдумывая свои слова.
— Ты знаешь, если он найдет тебя здесь со мной, он будет в бешенстве, — говорит Грегори.
— Тебе на это наплевать, — говорю я.
— А тебе?
— Я думаю, иногда мне легче, потому что он заставляет меня. С тобой. Когда он говорит мне, это проще.
Я ставлю стакан на край стола, сосредоточившись на нем, а не на нем.
— Даже когда он наказывает меня после.
Когда я наконец поднимаю глаза, я вижу, что он смотрит на меня.
— Чего ты хочешь, Хелена?
Я пью из своего бокала. Я не отвечаю.
— Что ты здесь делаешь? — продолжает он, — Со мной?
— Ты мне небезразличен, Грегори.
— Чушь.
— Это не чушь. Это так.
Его глаза ищут мои: — Но ты любишь его.
Я киваю.
Он отодвигает свой стул, скребя плитку.
Я тоже встаю и ловлю его руку, когда он поворачивается, чтобы уйти: — Подожди.
Он смотрит вниз на мою руку, обхватившую его запястье, затем поднимает взгляд на меня.
— Чего ждать? — спрашивает он.
Он смотрит на меня так, как будто что-то ищет. Как будто он ищет, как вы ищете буй, когда вы слишком далеко в море и у вас нет сил плыть еще минуту. Еще одну секунду.
— Чего ждать, Хелена? — снова спрашивает он, переставляя руки так, что они обхватывают оба моих запястья, и отводя меня назад к стене.
— Грегори...
— Нет, — он подходит ближе и нависает надо мной, — Ответь мне. Чего ждать?
Мое сердце бешено колотится.
— Я не знаю чего, — наконец говорю я.
Он выдыхает, приближает свой рот к моему уху, и я чувствую на своей щеке его челюсть и слышу его теплое дыхание на своем ухе.
— Если бы ты была моей, я бы не стал тебя делить, — шепчет он, заставляя волосы на моей шее встать дыбом. Он целует меня в щеку, и я закрываю глаза.
— Грегори, остановись.
Когда я пытаюсь освободиться, он крепко сжимает мои запястья. Он отступает назад настолько, что я могу видеть его глаза.
— Это он сделал? — спрашивает он, касаясь своим лбом моего.
Я облизываю свои сухие губы: — Что сделал?
Он дает самую маленькую, одностороннюю ухмылку и перекладывает мои запястья в одну из своих рук у меня за спиной. Другой рукой он проникает под мои волосы, за шею, что-то там нащупывает, что-то ищет.