— Попробуй, — Габриэль прищуривается. — Один неверный препарат — и мои мозги превратятся в кашу. А вместе с ними испарятся и твои миллионы. Ты же знаешь, я параноик. Коды привязаны к моим воспоминаниям, Стефан. Ты либо играешь по моим правилам, либо остаешься у разбитого корыта, пока кредиторы твоего покойного партнера стучатся в твою дверь.

В комнате повисает тяжелая, звенящая тишина. Я слышу, как бьется мое сердце. Габриэль блефует? Или он действительно так силен даже сейчас?

Стефан долго смотрит на него, затем переводит взгляд на меня, на капельницы, и наконец коротко, резко кивает.

— Десять процентов. И документы через два дня. Но если ты попытаешься меня кинуть, Габриэль… я найду вас даже на Луне. И тогда смерть в том доме покажется тебе милостью.

Он разворачивается и выходит, чеканя шаг. Дверь захлопывается.

Габриэль закрывает глаза и выдыхает так, будто из него выпустили весь воздух. Стойка капельницы, которую он всё еще держал, с тихим звоном ударяется о край кровати. Следом ретируется медсестра.

— Габи… — я прижимаюсь к нему, пряча лицо на мужской груди. — Ты сумасшедший.

— Я знаю, маленькая Линда, — он кладет здоровую руку мне на затылок, запутывая пальцы в волосах. — Но теперь у нас есть цена. А значит, у нас есть время.

Он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть в его глаза. В них снова горит тот самый огонь, который когда-то заставил меня пойти за ним в бездну.

— Мы выберемся, — шепчет он. — И на этот раз я уничтожу этот мир до основания, чтобы никто больше не посмел на нас охотиться.

Дни в доме Стефана сливаются в одну длинную, лихорадочную полосу из запаха медикаментов, холодного мрамора и немого противостояния. Стефан и Габриэль заключили пакт: временное перемирие, скрепленное цифровыми подписями на офшорных счетах и взаимной ненавистью. Габи отдает коды частями — по одному в день, ровно столько, чтобы Стефан не сорвался и не пристрелил нас, но недостаточно, чтобы он почувствовал себя победителем.

Дом Стефана — это архитектурный манифест власти. Огромное здание из стекла и черного обсидиана, запрятанное высоко в горах, где воздух такой разреженный, что каждый вдох дается с усилием. Интерьер выдержан в стиле агрессивного минимализма: бесконечные коридоры с полами из полированного камня, в которых отражаются наши тени, и мебель, похожая на орудия пыток. Здесь нет ни одной личной вещи, ни одной фотографии. Это не дом, это настоящий сейф. Атмосфера пропитана паранойей; я кожей чувствую объективы скрытых камер, которые следят за каждым нашим шагом.

Габриэль восстанавливается пугающе быстро. Его тело, привыкшее к экстремальным нагрузкам, регенерирует, на нем всё заживает, как вервульфе. Он часами тренируется в пустом спортзале, доводя себя до изнеможения, и игнорируя протесты врачей. Я вижу, как под его кожей перекатываются узловатые мышцы, как шрам на плече багровеет от напряжения. Он копит силы. Он превращается в пружину, готовую распрямиться и снести всё на своем пути. Завтра за нами прилетит самолет. Последний код будет передан, когда шасси коснутся взлетной полосы в другой стране.

Луна заливает дом холодным, мертвенным светом. Мы находимся в частной галерее Стефана — огромном зале с панорамным остеклением, где выставлены античные статуи. Белый мрамор изваяний кажется плотью в этом призрачном сиянии. Габриэль стоит у окна, глядя на обрыв, его торс обнажен, а на бедрах едва держатся низко посаженные брюки.

Я неслышно, на цыпочках, подхожу сзади, провожу пальцами по его лопаткам. Он вздрагивает, но не оборачивается. Адреналин от скорого побега и недели воздержания превращаются в густой, липкий ток, пульсирующий между нами.

— Ты чувствуешь это, Линда? — голос Габи вибрирует в тишине. — Так ощущается запах свободы...

Я не отвечаю. Я разворачиваю его к себе, впиваясь в его губы глубоким, жадным поцелуем. Мне плевать на камеры Стефана. Пусть смотрит. Пусть видит то, что ему никогда не будет принадлежать. Габриэль подхватывает меня на руки, прижимая к холодному стеклу окна. Мои ноги обвивают его талию, я чувствую его обжигающую твердость через тонкую ткань брюк.

Страсть вспыхивает мгновенно, будто разлитый бензин от шальной спички. Он срывает с меня одежду, не заботясь о сохранности ткани. Его руки, всё еще жесткие и властные, исследуют мое тело так, будто хотят запомнить каждый изгиб перед последним боем. Он прижимает меня к мраморному постаменту одной из статуй — холод камня обжигает спину, контрастируя с жаром его тела.

Габриэль входит в меня резко, без прелюдий, заставляя выгнуть спину и зайтись в беззвучном крике. Он вбивается в меня с какой-то яростной, первобытной силой, словно пытается вытравить из нас обоих последние дни унизительного плена. Каждый короткий и грубый толчок — это вызов Стефану, миру, самой смерти. Я впиваюсь ногтями в его спину, оставляя новые борозды поверх старых шрамов. Мои стеночки вибрируют от напряжения и изо всех сил сжимают твёрдый тяжелый член внутри.