Память у меня никогда не страдала, поэтому я безошибочно нахожу нужный мне зал, где за несколько дней не изменилось абсолютно ничего. Кроме погоды. Сегодня всего лишь за час она резко испортилась, и теперь по узорчатому витражному окну с той стороны бьет хлесткий и громкий дождь, оставляя на стекле крупные разноцветные «слезинки».

Но не через пять минут, ни через десять, ни даже через пятнадцать мой «друг» так и не соизволил появиться. А я очень не люблю ждать и быть в неведении. Особенно, учитывая его скверный характер… Может быть, он вообще передумал?

В легкой растерянности неспешно открываю дверь и выхожу в просторный безлюдный коридор, воровато оглядываясь по сторонам. И что делать? Начать орать, в поисках хоть кого-нибудь?

Стараясь сильно не шуметь каблуками, осторожно шагаю вперед, но резко останавливаюсь у соседней двери, откуда доносится какой-то мягкий шум и слышатся признаки жизни. Аккуратно стучу костяшками по деревянному полотну, но так и не получаю никакого ответа. Несколько секунд мешкаю. В конце — концов, я в этом доме гость, и очень некрасиво с их стороны оставлять меня надолго без внимания. И вообще, моё время не резиновое. А телефон заставляют отключать ещё на входе, так что я не могу даже элементарно никому позвонить.

Приоткрываю дверь и просачиваюсь в душноватое влажное помещение с зелеными стенами. Туалетный темный столик, приглушенный светильник, огромная керамическая ваза с лилиями. Я далеко не сразу соображаю, что очутилась в просторной ванной комнате, а понимаю это слишком поздно.

Только тогда, когда натыкаюсь взором на широкую и мокрую мужскую спину с опущенными плечами, что будто безжизненная каменная статуя возвышается под струями воды, которые торопливо смывают с гладкой натянутой кожи следы крови, обнажают свежие, словно распустившиеся розы, шрамы…

— Нравится? — хрипло шелестит голосом, от которого исходит практически осязаемый треск. Я замираю, прирастаю к полу, ощущая себя застигнутой врасплох. — Если ты сейчас не уберешься, я тебя выпотрошу, — гневно цедит рычащим тоном, от которого по телу проскальзывает, леденящий душу, озноб.

Стараясь даже не дышать, на окаменелых конечностях пячусь назад и задеваю каблуком стойку раковины. Чужеродный звук привлекает и раздражает Габриэля. По-животному скалясь, он поворачивает голову вбок, а его звериный и лютый взгляд резко, словно по щелчку пальцев, меняется.

— О, милая моя Линда, это ты? — невинно вскидывает брови и вымученно улыбается.

Меня всю переворачивает наизнанку от такой молниеносной смены настроения и эмоций, которые я не успеваю считывать и раскладывать по полочкам.

— Здравствуй, Габи, — осторожно приветствую, не желая его лишний раз раздражать или выводить из себя. Мужчина снова отворачивается к стене и проводит пятернёй по мокрым, подкручивающимся на концах, волосам. — Прости, что не вовремя вторглась, я не хотела мешать… Просто потеряла тебя.

Делаю ещё один маленький шажок назад и уже хватаю ладонью прохладную металлическую ручку.

— Помоги мне, — тихий рокот доносится до моего слуха сквозь монотонный шум воды.

— Что? — неловко уточняю в ответ.

Габриэль качает головой в сторону, висящей рядом с ним, мочалки, так и не поворачивая лица.

Ощутимое сомнение загоняет меня в тупик. Это чертовски плохая идея. Это всякое отсутствие этики и субординации с моей стороны. И, если по-хорошему, то мне следовало бы предложить ему позвать того, кто справится с этой задачей лучше, с большим комфортом для обеих сторон.

Но, судя по кровавым узорам на крепкой мужской спине, помочь ему здесь вряд ли найдется желающий. И оставить просьбу мужчины без внимания я тоже не могу. Это часть моей работы — втереться к нему в доверие. Одними разговорами по душам много чего не добьешься.

Габриэль терпеливо ждёт. Просто молчит, прислонившись лбом к стене. Его фигура напряжена, плечи и спина бездвижны, сознается впечатление, что он даже не дышит.

Мне страшно. Не должно быть, ведь я врач, все от чего-то думают, что наши эмоции и восприятие ситуаций атрофированы, что ещё раз доказывает — дерьмовый я психолог, несите нового. А лучше два, мне тоже нужен.

Маленькими неровными шагами преодолеваю расстояние и осторожно тянусь к крючку, на котором висит обычная фетровая мочалка темного цвета.

— Это слишком жесткая, — шагаю чуть ближе, в открытую кабинку, осторожно протягивая руку так, чтобы не касаться Габриэля и намочить вещь. — Брызги теплых капель попадают мне на плечи и ключицы, стекают на сарафан. — Есть другая…?

— Другой нет, — коротко отвечает, и мне ничего не остается, кроме, как пождать губы и осторожно приложить грубую ткань к мужской спине.

Габриэль еле заметно вздрагивает. Я даже представлять не хочу, настолько ему больно. Его крепкие жилистые руки с яркими узорами вен поднимаются, упираются в стену. Голова безвольно опускается, и я вижу, что он старается расслабить плечи.