Мне в лицо ударяет облако дыма, и я с презрением поднимаю взгляд. Ничего не говоря и не произнося ни слова, она рассматривает мое лицо, как будто видит меня впервые. Как будто я чужой в ее доме, а для нее, вероятно, так оно и есть.

Впервые за многие годы она поднимает руку, проводя костяшками пальцев по моей скуле, и от холода ее кожи у меня сводит челюсти.

— Красивый мальчик…, — шепчет она, ее голос тусклый и наполнен туманом.

Раньше я часто спрашивал себя, почему моя мама никогда не смотрела и не прикасалась ко мне, как мамы других детей. Я смотрел, как дети бегут в объятия матери в поисках утешения и похвалы. Любви, которая должна быть разделена между ними, и я задавался вопросом, что я сделал такого, что заставило мою мать так сильно меня ненавидеть.

Почему ее прикосновения всегда были похожи на мокрую слизь, а взгляд никогда не был теплым, а лишь холодным и осуждающим. Почему вместо того, чтобы прогонять кошмары, она насылала их на меня.

Я откидываю лицо назад, глядя на нее сверху вниз: они не планировали, что я буду таким высоким.

— И при этом такой гнилой до глубины души, — добавляет она.

Дело в том, что она даже не пытается быть злой. Она не пытается причинить мне боль, просто ей искренне наплевать на то, что она мне говорит. Чтобы причинить мне боль, ей должно быть не плевать, а это не так.

— Жаль, что такое лицо, как у тебя, пропало зря. По крайней мере, мы с твоим отцом можем сказать, что у нас получились красивые дети.

Я усмехаюсь, мои ноздри раздуваются:

— Вот что случается, когда растишь ребенка в чужой тени, мама. Они становятся кошмарами.

Она подносит ко рту белую палочку, делает затяжку и, когда слегка улыбается, в уголках ее глаз появляются морщинки. Между нами в воздухе клубится дым. Я не потрудился переодеть костюм. Я подхожу к кровати, беру сумку и перекидываю ее через плечо.

— Тебе лучше оставаться там, куда ты направляешься, до Рождества, так будет лучше, дорогой.

Предоставьте моему неисправному родителю требовать моего отсутствия вместо того, чтобы спрашивать, куда я направляюсь. Насколько им известно, я мог пойти на сделку с наркотиками. Думаю, я окончательно смирился с тем, что они, скорее всего, будут поощрять меня отправиться в опасное место, а то, что меня убьют, будет чистым способом избавиться от меня. Так что они могли бы перестать держать меня рядом, чтобы сохранить лицо.

— Мам, ты не видела мою медицинскую сумку…

Очевидно, я опоздал на воссоединение семьи, потому что Дориан проходит мимо двери спальни и останавливается, увидев нас внутри.

Я молча молю, чтобы отец не высунул откуда-нибудь из-за угла свою седеющую голову. Даже если он и появится, то лишь на мгновение окинет меня взглядом, а потом продолжит вести себя так, будто меня не существует. Я предпочитаю его из всех. Он даже не пытается притворяться, что я ему нравлюсь.

Мечта любого ребенка — иметь старшего брата, на которого он мог бы равняться. Того, кто будет защищать его от больших хулиганов и учить драться. Кого-то, кого можно доставать до тех пор, пока он не сдастся и не начнет играть с тобой в видеоигры.

Именно таким должен быть старший брат. Защитником. Наставником. Тем, на кого можно положиться.

Я думаю, что мой — просто антихрист.

После окончания Холлоу Хайтс он уехал в Бостон в медицинскую школу, думаю, сейчас он интерн или что-то в этом роде. Мне кажется почти комичным, что ему доверяют жизни людей.

Как кто-то может смотреть на него и не видеть, какой он эгоистичный, мерзкий урод.

Я знаю, что мои родители сделали меня таким же, как он. Создали меня по его образу и подобию. Об одной мысли об этом, мне хочется содрать с себя кожу.

Он молчит, глядя на меня с отвращением:

— Ты все еще здесь? Я думал, что к этому времени тебя уже найдут мертвым в канаве.

— Это доставило бы тебе слишком много радости, Дориан. Мы не можем этого допустить, не так ли?

— Почему кто-то думает, что мы похожи, для меня загадка. Это оскорбление моих генов.

— Поверь мне, я тоже не хочу, чтобы кто-то говорил мне, что я похож на обезьянью задницу, но ты работаешь с тем, что тебе дают, — говорю я, пренебрежительно улыбаясь.

— Им следовало просто сломать мой шаблон. Вместо этого мне приходится пялиться на свои запчасти каждый раз, когда я прихожу домой.

Мне охота ударить его за напоминание, но я не хочу иметь дело с ответной реакцией.

— Как бы весело это ни было, я лучше покончу с собой, чем буду стоять здесь с вами двумя.

Я выхожу из своей комнаты, совершенно спокойный, если это будут последние слова, которые я скажу им обоим. Жестко, я знаю, но это не делает их менее правдивыми.