Он прав, но это не значит, что у меня перестанет зудеть кожа от мысли о том, чтобы надеть рубашку с воротничком.

— Я даже не понимаю, зачем нам идти. Кроме как дать тебе повод надеть что-то нелепое, — ворчу я, снимаю с вешалки черный комплект, желая проверить, подойдет ли он вообще, прежде чем беспокоиться о его упаковке.

Надеюсь, он будет слишком мал, тогда у меня будет причина не надевать его.

— Потому что это наша самая безопасная ставка. Мы знаем, где будут все учителя и ученики. Это даст нам больше времени на случай, если твой питомец попытается сделать что-то невежественное.

Мой питомец.

Она ведет себя хуже всех. Побитая собака, которая не перестает писать на диван только для того, чтобы разозлить меня.

Бал в канун Дня Всех Святых был одной из многих возмутительных традиций Холлоу Хайтс. Это было похоже на выпускной бал в колледже, только гораздо хуже. У моей матери до сих пор хранятся фотографии, на которых она и мой отец запечатлены во время посещения бала. Это происходит каждый год и с годами становится все более экстравагантным.

Понятно, что это не входило в мой список того, что нужно сделать, но, как я уже сказал, Тэтчер был прав. Все согласились, что это идеальное время, чтобы пробраться в кабинет Грега, гарантируя больше времени для Брайар, чтобы сделать то, о чем мы ее просили.

Сбросив одежду и зажав между ухом и плечом телефон, я влезаю в брюки и думаю о том, какой наивной она оказалась.

Выдвигая требования, которые я не собирался выполнять. Мы знали, что она расскажет Лире, что нас вполне устраивало. Она не хотела говорить, и она уже слишком много видела, чтобы не быть вовлеченной.

Брайар говорила так, будто после того, как она все это для нас сделает, мы должны оставить ее в покое. Конечно, другие парни, может, и подчинились бы. Но татуировка, которой я украсил ее палец, пока она была в отключке от хлорофилла, оказалась там не просто так.

Она моя. На столько, на сколько я посчитаю нужным.

Знание того, что она не причастна к смерти Розмари, делало ее не столько врагом, сколько девушкой, которую нужно сломать. Брайар размахивала пальцем, приказывая нам оставить ее в покое и никогда больше не беспокоить.

Неужели она действительно думала, что я остановлюсь? После того, как я был так близок к тому, чтобы она разлетелась на куски у меня на глазах в бассейне, неужели она думала, что мой ужас так легко закончится? Что я имел в виду то, что сказал, когда пометил ей руку?

Татуировка была сделана для моего внутреннего собственника. Чтобы, когда Истон Синклер снова попросит ее позаниматься в библиотеке, он знал, кому она принадлежит. И если мой брат снова пересечется с ней, чего не случится, он будет знать, что Брайар Лоуэлл — одна из немногих, кого он никогда не получит.

Я наблюдал за ней, видя, как она отчаянно пытается скрыть те части себя, которым, по ее мнению, тут не место. Как будто ее темные желания что-то грязное, что нужно спрятать подальше. Но я знал, я видел это, она не из тех женщин, которые кончают с таким придурком, как Истон.

Он не сможет подпитывать любопытство, таящееся под ее кожей. Не так, как я.

Я не собираюсь останавливаться. Когда я закончу, она увидит, насколько извращенная она на самом деле, и ей понравится каждая секунда, когда все будет сказано и сделано.

Я застегиваю пуговицу, слушая, как Тэтчер говорит мне на ухо.

— Ты меня слушаешь?

Вовсе нет.

— Да, что-то насчет пропажи твоих рубашек. Ты спрашиваешь меня, не брал ли я их? Потому что это был бы очень неправильный вопрос, я бы никогда, и я имею в виду это в самом худшем смысле, никогда не носил ничего, что тебе принадлежит.

— Прости меня за то, что я подумал, что мой сосед рылся в моем шкафу. Может, это был Рук. В любом случае, увидимся позже, во сколько ты будешь здесь? — спрашивает он, и я не могу не закатить глаза. Да, пироманьяк сжигает дерьмо в твоих кашемировых рубашках за десять тысяч долларов.

Но теперь, когда я думаю об этом, Рук, вероятно, использует их для кремня.

— В ближайшие несколько часов. Я напишу, когда буду в пути.

Мы прощаемся, и я бросаю телефон на кровать, застегиваю рубашку и заправляю ее в брюки. Схватив со стула пиджак, я встаю перед зеркалом во весь рост и надеваю его.

Когда я смотрю на себя, то вижу позади отражение моей матери. Ее плечо упирается в дверную раму, на ней темно-фиолетовая ночная рубашка, на которой видно, как сильно за эти годы повлияло на ее тело голодание.

Я уже должен услышать ее или хотя бы заметить ее присутствие, которое обычно выдают щелчки стакана с виски или запах ее сигарет Вирджиния Слимс, который волнами распространяется от нее, даже когда она пытается скрыть его духами Шанель.

Предпочитая молчать, она наблюдает за мной и, осмотрев меня с ног до головы, входит в мою комнату. Я опускаю взгляд на пуговицы на рубашке, притворяясь, что что-то с ними делаю.