Я наклоняюсь, чтобы поднять смятую золотую ткань её платья, и подношу к своему носу, глубоко вдыхая.

— Как давно у тебя был хороший, жёсткий трах, чтобы ты лучше себя контролировала и избегала неприятностей?

Её голубые глаза снова расширяются. В тусклом свете комнаты её зрачки рассказывают всё, что мне нужно знать. Это было целую вечность назад. Это не должно заставлять мой член дёргаться, но это так.

— Ч-что?

— Слушай меня очень внимательно, мисс Баптист. Если ты выкинешь ещё один подобный фокус, я отшлёпаю твою тугую маленькую киску, пока ты не закричишь. Мне всё равно, где мы находимся. Мы с тобой только начинаем.

Я сильно прикусываю губу, чтобы не открыть рот.

Он же только что НЕ сказал это.

Но нет, сказал.

Джерико Фордж не будет играть по тем же правилам, что и я. Думать, что он мог это сделать, было ещё одной ошибкой в длинной череде тех, что я совершила сегодня вечером. Теперь он смотрит на меня так, словно вправе сделать то, что только что сказал.

Жар пульсирует между моими бёдрами. Я ненавижу своё тело за то, что оно согласно с его планом — факт, о котором я буду лгать, пока не настанет конец света.

Фордж опускается на единственное пустое кресло и сжимает моё платье на коленях, словно оно его собственность. Его тяжёлый взгляд обрушивается на меня. Он дёргает подбородком в сторону кровати, подчёркивая, что он думает, я теперь тоже в его владении.

— Садись. Нам есть что обсудить, а я не такой уж терпеливый человек.

— Я не подчиняюсь твоим приказам или кого-либо ещё, — говорю я ему, хоть как-нибудь пытаясь сохранить лицо в этой ситуации. Я больше не буду предлагать себя ему на блюдечке с серебряной каёмочкой. Не тогда, когда моя блестящая уловка обратной психологии вышла мне боком.

— Мне похуй на остальных. Ты не выполняешь приказы ни от кого, кроме меня.

Это не должно меня заводить. Правда, правда — не должно.

— Садись, Индия. — Его последний приказ помогает мне вновь обрести контроль над своим гневом.

— Я не собака, Фордж. Не относись ко мне, как к ней.

Он откидывается на спинку кресла.

— Но ты строишь из себя суку, не так ли?

Я выхожу из себя. Без сомнения, я бы застрелила его прямо сейчас, если бы у меня был пистолет.

— Я не играю в суку. Это я. Если ты думаешь, что у тебя появилась милая, невинная дурочка, которая стушуется перед твоими приказами, то ты полностью меня недооценил. Поверь, я не настолько интересна, как ты, без сомнения, нарисовал себе в своём воображении. Плюс, я даже не хороша в постели.

Снова эта его с ума сводящая ухмылка.

— Это легко исправить. Ты можешь даже поблагодарить меня, когда мы закончим.

Грёбанныйсамодовольныйублюдок.

— Скорее первым ад замёрзнет.

Я сбрасываю туфли, подхожу к кровати и сажусь, скрестив руки на груди.

— И просто для ясности: не смей ко мне прикасаться. На самом деле, если ты подсунешь свой член близко к моему рту, я откушу его. Клянусь Богом.

По какой-то причине, моё дерзкое заявление заставляет его смеяться. Его глубокий смех вызывает в воображении видения тёмного принца, разрабатывающего новые способы мучения своей жертвы.

Но я не жертва.

— Ты не получишь привилегию моего члена около своего рта, пока не заслужишь.

— Пошел на хуй, Фордж.

Его сардоническая улыбка испаряется, как будто её никогда не было.

— Уважение. Ещё один предмет, которому ты явно никогда не училась. Я добавлю его к твоему списку уроков, наряду с хорошим трахом.

— Только через мой труп. — Гнев пронзает меня, словно кто-то выпустил поток напалма. Нет ничего, что этот человек мог бы сделать или сказать, что могло бы заставить меня хотеть его сейчас.

Даже если я все ещё влажная при мысли о нём.

Он откидывается на спинку стула и скрещивает ноги в лодыжках. Каждое движение кажется ленивым и незначительным. Но он не делает ничего без абсолютного расчёта.

— Твоё тело — это именно то, почему мы здесь. Мало того, что ты настолько отчаянно рисковала собой, но я предполагаю, твоё отчаяние только утроилось после того, как ты проиграла мне. Тебе нужна хренова куча денег. Они нужны тебе очень, очень сильно. Зачем?

Я перекидываю волосы через плечо и пытаюсь отразить то же безразличие, которое он излучает.

— Думаешь, ты заслуживаешь какую-то награду за то, что выяснил, что мне нужны деньги? Извини, но мне больше нечего предложить.

— Твоя киска на моём лице будет лучшей наградой, — отвечает он. Его равнодушный голос противоречит эротической картине, которую рисуют его слова.