Я приподнимаю край футболки и достаю кусок рыбы, зажав его между указательным и большим пальцами. Крейтон покусывает мои пальцы, прежде чем взять в рот рыбу.

– Как насчет того, чтобы завязать с палочками? Мне везет, если я определяю, какую вилку следует брать к какому блюду. А заставлять использовать совершенно новые приспособления нечестно по отношению к простой девушке из Кентукки.

Я откидываюсь назад и прислоняюсь к нему. И это прикосновение все еще волнует меня.

– Расскажи мне об этом.

Его вопрос сбивает меня с толку.

– Рассказать тебе о чем?

– О том, каково быть девушкой из Кентукки.

Я снова оборачиваюсь и смотрю на него. Он кажется искренне заинтересованным, но это не побуждает меня к откровениям. Я росла в таких условиях, которые ему даже не снились.

– Здесь нечего рассказывать.

– Ну, в это я не поверю.

Я размышляю над тем, что могу рассказать ему.

Я родилась в крохотном городке с одним светофором. Я даже не уверена, что его можно назвать городком. Я никогда не знала своего отца, возможно оттого, что моя мама тоже не была уверена, кто им является. Я помню лишь, как складывала в мусорный пакет свои игрушки и одежду и тащила этот пакет за собой, когда мы переезжали из трейлера в трейлер, потому что мама связывалась то с одним неудачником, то с другим. Тонкие стены пропускали все звуки, когда она «отрабатывала» наше содержание.

Я нашла убежище в музыке – надевала наушники и включала полную громкость, чтобы заглушить все остальные звуки. Один из не самых ее неудачливых неудачников подарил мне iPod, в который было загружено огромное количество музыки в стиле кантри. Живя в Кентукки, я в любом случае слушала бы только кантри, но у него там были записаны и классики жанра. Лоретта Линн, старушка Риба, Джонни Кэш – я упивалась их песнями и, в конце концов, стала сочинять свои.

Когда мне исполнилось четырнадцать, моя мама спуталась с мужчиной, у которого было достаточно денег, чтобы купить ей «Кадиллак». Но он не хотел иметь дела с детьми. Она зажала в руке ключи от своей новой машины и сказала мне, чтобы я упаковывала вещи, потому что я переезжаю к бабушке.

Как уже много раз до того, я покидала все свои пожитки в мусорный пакет и загрузила его в багажник «Кадиллака». Моя единственная поездка в этом «Кадиллаке» закончилась тем, что мы пересекли реку и мама выпихнула меня из машины, как нежеланного котенка. Полагаю, мне повезло, что она не остановилась на мосту и не попыталась утопить меня. Бабушка жила в полумиле от центра общественной жизни городка. Это местечко называлось «Пинты и Булавки», а местные жители любовно прозвали его «Пойло и Яйца».

Но я не могла рассказать всего этого Крейтону. И я решила смягчить версию.

– Я из маленького городка с одним светофором. Моя бабушка воспитывала меня после того, как моя мама решила заняться своей личной жизнью. И так было лучше, потому что мы с ней часто переезжали с места на место, в зависимости от того, с кем она… встречалась в это время. Я работала в боулинге, чтобы заработать немного денег.

Моя бабушка и «Пойло и Яйца» были моим спасением, каждый по-своему. Бабушка – потому что она приняла меня с распростертыми объятиями и подарила мне любовь и стабильность, которых я не знала в первые четырнадцать лет своей жизни. Торт на день рождения, подарки на Рождество – это стало нормой жизни, а не редкими исключениями, как это было, когда я жила с мамой.

Крейтон молчит, так что я продолжаю говорить.

– Бабушка жила на социальное пособие, так что каждый доллар был на счету.

А про себя я добавляю:

– Потому что моя мама и не собиралась помогать нам.

Нет, после того, как она упаковала свои пожитки в «Кадиллак», прицепила его к дому на колесах того богатенького типа и уехала из города, мы много лет ничего не знали о ней.

Подавив горечь воспоминаний, я продолжаю:

– Сцена в «Пойло и Яйца» стала первой, на которой я стояла, чтобы петь перед публикой. В один прекрасный вечер посетителей никак было не раскачать на то, чтобы дружно попеть в караоке, так что Бенни, владелец заведения, решил взять дело в свои руки. Он слышал, как я пою на кухне, когда жарю лук и куриные крылышки, и решил, что я сойду. Он вытащил меня из кухни в бар, даже не дав мне времени снять фартук. Играла песня Сары Эванс «Рожденная летать». Когда я закончила петь, наступило мертвое молчание… а потом толпа взревела.

Я закрываю глаза, потому что это воспоминание все еще так живо. Когда я сошла со сцены, у Бенни были слезы на глазах.

– Ты точно рождена, чтобы летать, Холли.

Он был первым и единственным мужчиной, верившим в меня.

А разве сейчас он гордился бы мной? Почти обнаженной, с затычкой в заднице, сидящей на коленях у мужчины, за которого я вышла замуж после того, как один раз переспала с ним.