– Тогда – нет. Я считала, что нельзя поступать так, как поступили с тобой, – говорю я, не глядя ему в глаза.

– А теперь ты так не думаешь?

Еще один трудный вопрос.

Теперь я смотрю ему в глаза.

– Неужели у тебя хватает наглости спрашивать об этом, когда я все еще слышу стоны твоих жертв?

Всадник издает горлом какой-то легкомысленный звук.

– Однако ты пока еще не настолько ненавидишь меня, чтобы убить, – напоминает он мне.

Я вспоминаю, как прижимала нож к его шее. Как мне хотелось причинить ему боль – и как я все-таки не сделала этого.

– Дай мне нож, проверим твою теорию, – говорю я.

Всадник кивает на столовые приборы.

– Давай, – говорит он.

Вслед за ним я смотрю на лежащий возле моей тарелки нож для стейка, точно такой же, как тот, которым всадник зарезал Рикардо. Я не протягиваю к нему руку.

– Что толку? Я уже видела, как ты исцеляешься от смерти.

Голод не указывает мне на противоречие: если бы я действительно так считала, то с самого начала не пыталась бы ему угрожать.

Вместо этого он берет бокал с вином и крутит его в руке.

– Итак, ты спасла меня, о чем теперь жалеешь, а я уничтожил кое-что из того, что было тебе дорого… – Он уничтожил все, что мне было дорого! – И наши пути разошлись. Как ты жила после этого? – спрашивает он.

– В основном открывала рот и раздвигала ноги, – отвечаю я.

Обычно подобные выражения шокируют людей, и мне нравится эпатировать публику. Однако Голод и бровью не ведет.

Ничего, я еще разберусь, на какие кнопки ему надо жать, черт возьми.

– Это, должно быть, малоприятно, – спокойно говорит он.

– Да уж не хуже, чем в кандалах ходить.

В подтверждение своих слов я поднимаю руки и звеню цепями.

– Так, значит, ты устроилась в бордель и зарабатываешь на жизнь тем, что позволяешь себя использовать? – спрашивает всадник, не спуская с меня пристального взгляда. С учетом его потрясающей внешности и предельно отталкивающей сущности этот взгляд порядком нервирует.

– Не одобряешь, – говорю я.

Он пожимает плечом.

– Я не одобряю все, что делаете вы, люди. Не принимай это на свой счет.

Да я и не принимаю.

Просто сажусь на свое место.

– Только не говори мне, что тебе никогда не хотелось кому-нибудь зарядить свой фитиль? – На его лице ничего не отражается, и я уточняю: – Ну, знаешь, поработать головкой? – Никакой реакции. – Вставить сосиску в булку? – Ничего. – Исполнить танец дьявола?

Голод подносит бокал к губам.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но звучит все это крайне непривлекательно, – отвечает он. – Однако, учитывая то, на какие глупые увеселения вы, смертные, так падки, я не очень-то удивлен.

Он делает большой глоток.

– Секс, – поясняю я наконец. – Я имею в виду секс.

Он корчит гримасу.

– Ой, только не делай вид, что ты выше этого, – говорю я. – Да и прочие наши увеселения тебе, кажется, вполне по вкусу.

Я бросаю взгляд на его бокал с вином. Он весь день пьет. Очевидно, кое-что человеческое ему не чуждо.

Рот Голода кривится в язвительной ухмылке.

– Если тебе нравится мед, это не значит, что тебе должна нравиться и пчела.

Я смотрю на него хмуро: как ни досадно признавать, в его словах есть резон.

– На самом деле, – говорит Голод, с интересом разглядывая свой напиток, – спиртное смывает память о любых грехах.

Я гляжу на него пристально.

– Ты пытаешься забыть обо всем, что сделал?

Мне не хочется думать об этом. Слишком легко начать сопереживать всаднику, а я не хочу сопереживать ему ни в чем.

– Неважно, что я пытаюсь забыть, – говорит он, отставляя бокал.

Взгляд Жнеца встречается с моим, на миг я вижу, как в нем мелькает выражение боли, и снова вспоминаю, как нашла его искалеченным на обочине дороги.

Откинувшись на спинку стула, подцепляю вилкой еду и жую – главным образом для того, чтобы перебить привкус жалости. Голод моей жалости не заслуживает.

Ни с того ни с сего всадник берет один из моих наручников и одним сильным рывком разрывает металл, освобождая мое запястье.

Я смотрю на него в ужасе, а он переходит к другому запястью и снова разрывает кольцо голыми руками.

Кандалы со звоном падают на пол.

Срань господня! Я и не знала, что он такой сильный.

Всадник вновь садится на свое место, как будто это не он только что буквально рвал железо на части.

– Почему ты пошла работать в этот… – Он кривится. – Дом терпимости?

– Он назывался «Раскрашенный ангел», – говорю я, все еще не оправившись от шока. Отпиваю глоток воды и чувствую необычайную легкость в руках, освободившихся от кандалов. – И ты так говоришь, как будто у меня был выбор.