– Это блестящая безделушка с ложным идолом. Для меня она совершенно бесполезна.

Я приподнимаю брови.

– Ложным?

Никто в Бразилии не утратил веры в Деву Марию и ее милость даже после того, как мир рухнул. Скорее, напротив, именно за эту веру мы держались накрепко – как за доказательство того, что Бог, каким бы мстительным он ни казался, может быть и милосердным.

Голод щурит глаза и улыбается ядовитой улыбкой, словно говорит: «Ты действительно хочешь знать ответ?»

– Хорошо, – говорит он. Его взгляд снова падает на мужчину. – Я принимаю твой дар.

На мгновение я расслабляюсь. Но тут стражники приближаются к мужчине, один берет протянутые украшения и бросает их на пол. Остальные хватают мужчину за руки и уводят прочь.

Он начинает молить их, хотя идет за ними без сопротивления.

Пока они идут к двери, я смотрю на разбросанные украшения. Богородица во всей своей неизреченной милости смотрит прямо на меня.

Бог здесь, – словно говорит она, – но даже я ничего не могу тут поделать.

– Хотела бы я знать, – говорю я, глядя на маленькую подвеску, – если бы ты был женщиной и мог рожать детей, был бы ты таким же воинственным?

– Мужчина, женщина – не имеет значения. Я не человек, Ана. Я – голод, я – боль, и никакие тонко завуалированные попытки остановить меня тебе не помогут.

Он прав.

Я пыталась вмешаться, и это ничего не дало.

Встаю, все еще чувствуя на себе взгляды Голода и Богоматери Апаресиды.

Ухожу от них обоих обратно в свою комнату, и на этот раз никто меня не останавливает.

______

До конца дня я сижу у себя в комнате. Слышу мольбы, крики боли и предсмертные стоны. А если выгляну в окно, то увижу муки людей, которых убивают, а потом сбрасывают их тела в неуклонно растущую груду.

Хочется есть и пить, но я не выхожу из комнаты: боюсь, что если опять столкнусь с Голодом, то он вынудит меня остаться и смотреть.

В голову приходит мысль о побеге – и не раз, – но эти чертовы кандалы мешают, и я подозреваю, что снять их не может никто, кроме Голода.

Примерно через час после того, как солнце садится и крики смолкают, стражник открывает дверь в мою комнату.

– Всадник хочет тебя видеть, – говорит он.

– Обойдется этот кобель без моего общества, – отвечаю я.

Мужчина заходит в комнату и, схватив меня за плечо, поднимает на ноги.

– Мне самому от этого тошно, – тихо признается он, вытаскивая меня за дверь. Я замечаю кровь у него на руках и брызги на рубашке.

Видно, не так уж ему и тошно от того, что происходит.

Я иду за ним. Руки у меня отяжелели после целого дня в кандалах. В гостиной толпа стражников расхаживает туда-сюда, явно ожидая следующего приказа Голода.

Сам всадник сидит за столом, заставленным всевозможными яствами: маниока на пару, фрукты, порезанные на кусочки затейливой формы, стейк, шипящий в собственном соку. Тут и бакальяу^[6], и рис, и поднос с разнообразными сырами, и еще один поднос – с разными видами хлеба и печенья. Есть даже десертная тарелка с пирожными и заварными кремами, печеньем и карамелью в сахаре.

От одних запахов желудок у меня сводит голодным спазмом.

Стражник отпускает меня на пороге столовой и возвращается на свой пост.

Голод, не глядя на меня, жестом велит подойти ближе.

Я сужаю глаза. Работа в секс-индустрии научила меня читать людей. Такие вот самодовольные мудаки вроде Голода – те, кто ждет, что я буду исполнять их приказы по щелчку, – и есть самые последние дешевки. И ценность другого в их глазах равна нулю.

Я подхожу к всаднику и становлюсь возле его кресла.

– Развлеки меня.

Он по-прежнему не поднимает глаз.

Небрежным жестом я опрокидываю его тарелку, так что еда разлетается повсюду.

– Пошел на хер.

Теперь всадник смотрит на меня, и его жестокие зеленые глаза сверкают огнем. Я бросила ему прямой вызов на глазах у полудюжины стражников. Он должен что-то предпринять.

Пожалуй, мне следовало быть осторожнее.

Однако, прежде чем всадник успевает среагировать, возле меня оказывается еще один его стражник. Он поднимает руку и бьет меня по щеке тыльной стороной ладони, да с такой силой, что я падаю на стол, а затем сползаю на пол.

Горящая щека доставляет мне какое-то извращенное удовольствие, как и кандалы на запястьях. Они напоминают мне о том, кто он такой, этот Жнец.

Несколько секунд длится молчание.

– Что ж, это было глупо с твоей стороны, – говорит Голод.

Сначала я думаю, что всадник обращается ко мне, но, подняв глаза, вижу, что испепеляющий взгляд Жнеца устремлен на того, кто меня ударил.

Глаза у стражника широко распахиваются.

– Мой господин, я… я прошу прощения, – заикаясь, говорит он.

– Господин? – повторяет Голод. – Я не господин. – Жнец поудобнее устраивается в кресле. – Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Рикардо.