Не делай этого, – хочу сказать ему. – Не используй эту девочку так, как мужчины использовали меня в ее возрасте. Если тебе нужен секс, я тебе его дам. Если тебе нужно сопротивление – поверь, я уж постараюсь, чтобы ты понял, насколько я не горю желанием.

Ничего этого я не говорю. Какое-то неприятное свербящее чувство подсказывает, что всадник с радостью согласится и убьет девушку, вместо того чтобы спать с ней. Вопрос, собственно, в том, почему Голод решил оставить ее у себя в наложницах, когда против секса со мной возражал столь агрессивно.

Не проходит и минуты после ухода дочери, как люди Голода выводят отца через заднюю дверь.

– Куда вы меня ведете? Куда мы?.. Отпустите!..

Дверь открывается, затем захлопывается, обрывая слова старика.

Вскоре я уже слышу, как он кричит. Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этого звука.

Я совершила ошибку, когда стала выслеживать Голода. Ужасную, ужасную ошибку. Я думала, что сумею отомстить… или умереть. Но ни того ни другого не случилось.

– Ну-ну, цветочек, – говорит всадник, и голос у него тихий и убийственно зловещий, – если закрыть глаза, явь не станет сном.

– Если ты меня отпустишь, я от тебя отстану, – шепчу я.

Я не хочу слышать все эти страдания. И видеть не хочу.

– Отпустить? – переспрашивает Жнец. Я слышу его шаги: он подходит ко мне. – Как раз тогда, когда ты начинаешь мне нравиться? – шепчет он мне на ухо, и я чувствую его теплое дыхание.

Распахиваю глаза. Всадник стоит пугающе близко. Я смотрю на него, а он проводит пальцем по моей голой руке, и от его прикосновения по ней бегут мурашки. Он пристально разглядывает вскочившие на ней бугорки гусиной кожи.

Какого черта?

Стражник откашливается, прерывая странное занятие всадника.

В зал вводят еще одного человека, Голод переключает внимание на него и возвращается в свое кресло.

Точно знаю: Жнец привел меня сюда, чтобы помучить. Похоже, что он наслаждается своей жестокостью. Но в эту игру можно играть вдвоем.

Я могу сколько угодно бояться всадника, могу даже струсить перед лицом смерти, но, черт возьми, я всегда была и останусь дерзкой стервозиной.

Как только человек подходит к Голоду, я с невозмутимым видом покидаю свой пост и усаживаюсь к всаднику на колени с таким видом, как будто для меня это самое обычное дело. Так ведь оно и есть. Я часто сидела на коленях у мужчин в таверне рядом с «Раскрашенным ангелом», и многие из них по омерзительности лишь немногим уступали Голоду.

Задницей чувствую, как Жнец напрягается.

– Что ты делаешь? – спрашивает он тихо, чтобы остальные не услышали.

Я стараюсь забыть о своем колотящемся сердце, о том, что этот монстр меня уже несколько раз отверг. Встряхиваю волосами, и длинные вьющиеся локоны касаются его лица.

– Устраиваюсь поудобнее, – говорю я.

Я ерзаю у него на коленях, звеню кандалами, усаживаясь как следует, и стараюсь при этом слегка потереться о всадника.

К моему удовольствию, у него сбивается дыхание.

Я не могу вступить в схватку с Голодом или взывать к его чувствам, зато могу вывести его из равновесия. Что-что, а это я умею.

Всадник хватает меня за талию. Я чувствую, что он собирается столкнуть меня с колен, но по какой-то причине передумывает: прижимает к себе, и его пальцы впиваются мне в кожу.

Мужчина, ожидавший в фойе, приближается к нам. На его лице виден страх – и, пожалуй, слабая надежда. Одежда на нем рваная, в заплатках, сандалии на ногах совсем изношены. Кто бы он ни был, никаких богатств у него быть не может, однако же он пришел что-то предложить Жнецу.

Приблизившись к нам, мужчина запускает руку в карман и достает несколько колец, изящный золотой браслет и ожерелье с изображением Богоматери Апаресиды^[5] на подвеске. Склоняет голову и опускается на колени, протягивая руку вперед.

– Что это? – спрашивает Голод с презрением в голосе.

– Это единственное настоящее богатство моей семьи, – говорит мужчина. – Оно твое.

Он поднимает голову, и я вижу по его глазам, что он хочет попытаться вымолить чью-то жизнь, но сдерживается.

Я встаю с колен всадника. Какое-то мгновение он удерживает меня, но потом все же отпускает.

Боже, что за странный ублюдок этот Жнец.

Я подхожу к мужчине и присаживаюсь перед ним на корточки.

– Красивое, – говорю я, дотрагиваясь до изображения Девы Марии на подвеске ожерелья, и мои кандалы звенят. – У него есть какая-то история?

– Оно принадлежало моей матери, а до нее – ее матери, – говорит мужчина и отваживается перевести взгляд на всадника, стоящего у меня за спиной.

– Должно быть, она его очень любила, – говорю я.

– Ана, встань.

Я оглядываюсь через плечо на Голода – тот подает стражникам знак увести мужчину. Я знаю, что будет дальше.

Я хватаю мужчину за запястье, не вставая и не позволяя ему подняться, хотя стражники Голода уже приближаются к нам.

– Этот человек готов отдать свою священную реликвию, – говорю я, глядя на Жнеца. – Ты же понимаешь, какая это жертва?

Голод хмурится.