Я не представляю, что ответить на эти слова. Хочу поблагодарить и сказать, что он заблуждается, считая, что не знает любви. Ведь зачем тогда ценой своей жизни хранит души своих братьев, зачем каждый день хоронит мёртвых и кормит живых. Хочу, чтобы он забрал слова о своём исчезновении назад и не заставлял меня чувствовать, как слёзы собираются в глазах. Я плачу тихо, чтобы колдун не слышал. Он не касается моих щёк, не проверяет, но словно догадывается: поднимает руку и гладит меня по волосам. Неловко и неумело. Как если бы делал это впервые в жизни и слишком боялся причинить мне боль.

Ночью, убедившись, что колдун заснул, я выхожу из избы. Беру с собой свечу и металлическую кочергу, решившись на глупый поступок. Замираю на мгновение, оглядывая темноту вокруг, но оставляю сомнения и иду к заледеневшему озеру. На берегу нахожу крепкую на вид палку толщиной с моё запястье и тоже беру с собой.

Мешкаю только с первым и вторым шагом. Ступаю на лёд аккуратно, но, не ощутив опасности, иду дальше. Прохожу метров пятьдесят, нервно сглатываю, глядя назад на берег. Запрокидываю голову к затянутому облаками небу, те кажутся грязными на фоне тёмного свода. Пытаюсь отбросить тревожные мысли о том, что будет, провались я в воду.

Опускаю взгляд под ноги, всматриваюсь в ледяную, почти чёрную синеву, хоть что-нибудь разглядеть невозможно. Завораживающе прекрасное зрелище вызывает благоговение, которое усиливается страхом и неровным сердцебиением. Ночью здесь так тихо, что сейчас я не слышу ничего, кроме собственного дыхания. На всякий случай осматриваю берег в поисках нежеланных свидетелей, но ни колдуна, ни его Тени, ни даже животных нет.

Откладываю свечу и кочергу, сжимаю пальцами холодное дерево, вспоминаю, как своими глазами видела гниющие фрукты, а следом – чудеса живой воды. И как на себе испытала доброту колдуна, когда он спас меня, хотя все твердили, что нужно его бояться. Я видела его одиночество, и в горле встаёт ком от мыслей, что он отдал глаза ради этого места и ради того, чтобы я не досталась осенним братьям. Отдал зрение и совсем ослаб. Теперь мысль о Ноябре скорее пугает. Что было бы со мной, если бы Декабрь не вмешался? Понимаю, что должна помочь зимним братьям, особенно если это действительно в моих силах, но боюсь изменить ход истории.

Для храбрости напоминаю себе об отце, об Илье, его брате, о своих сёстрах и даже об Исае и Владимире. Всему живому конец, если круговорот года не восстановится.

Замахиваюсь палкой и со всей силы, пока не передумала, опускаю на лёд. Вся цепенею при звуке треска. Его эхо разлетается во все стороны, добирается до берега, пугая нескольких птиц на ближайших деревьях. Я замираю, боясь выдохнуть. Но трещал не лёд, а моё импровизированное оружие, в то время как на ледяной поверхности не осталось и царапины.

Хмурюсь, пережив первую волну тревоги. Замахиваюсь и вновь бью, но результат ничуть не лучше, чем в первый раз. На третьем ударе злюсь и луплю лёд так сильно, как только могу. Продолжаю, пока палка в моих руках не ломается надвое. Отбрасываю её, падаю на колени и прикладываю ладони к ледяной поверхности, как дура надеясь растопить ее, но прекращаю бесполезное дело, когда кожу на руках начинает нестерпимо жечь, а лёд остаётся целым. Подношу зажжённую свечу, но ничего не меняется. Берусь за кочергу, теряя остатки страха, опускаю металл на заледеневшую гладь, но и это не срабатывает. Повторяю, пока руки не начинают болеть от вибрации, идущей по кочерге в пальцы и ладони. В голос проклинаю холод и бью лёд каблуком сапога, даже прыгаю, намереваясь расколоть поверхность весом своего тела, но тот остаётся неизменным.

Зло выдыхаю, оставшись без сил, стираю рукавом капли пота со лба. Возомнила я о себе слишком много. Прав колдун. Я не особенная. Я ненавидела свои чёрные волосы, из-за которых выделялась, ненавидела быть непохожей на других в толпе. И теперь, став самой простой среди позабытых снегов в компании снегирей, колдуна и Марта, чувствую разочарование от своей бесполезности.

Я возвращаюсь в дом через час, проскальзываю внутрь бесшумно, пристыженная своей неудачей. Раньше я боялась рассказать колдуну правду о цвете своих волос, но теперь мне ещё страшнее признаться, что ребёнок, которого он спас и на которого надеется, оказался ни на что не способен. В груди сдавливает от мысли, как он будет разочарован, лишившись последней призрачной надежды.

На следующий день колдун возвращается к привычному для него распорядку, будто никакого разговора с Мартом и не было. Будто он никогда не говорил о своём приближающемся конце. Я хожу за ним, но мы почти не разговариваем. Мой затравленный взгляд всё чаще устремляется в сторону замёрзшего озера, и настроение портится при воспоминаниях о ночной неудаче.

Так мы живём ещё месяц, колдун продолжает существовать, как знает, а я при нём больше не завожу разговоров о его кончине и невесте, притворяюсь, что ничего не изменилось. Но пару раз в неделю по ночам всё равно хожу на озеро, повторяю свои попытки и каждый раз терплю неудачу.