Енош не отворачивался, не ухмылялся, не приподнимал презрительно бровь. Я смотрела прямо в лицо своего мужа-бога, замечая тонкие морщинки в уголках его глаз, мельчайшие изъяны в его совершенстве… и боль потери, так похожую на мою.

Он тоже потерял ребенка.

Дважды.

По крайней мере, в своем сердце.

Енош поднял руку, провел пальцем по моему лбу, пригладил бровь, наверное, взъерошившуюся из-за того, что я прижималась к его груди.

– Что видит моя жена?

– Тебя. – Прекрасного и ужасного, нежного и жестокого. – Мне жаль, что тебе пришлось узнать о Ньяле и ребенке вот так. Я знаю, ты любил ее.

– Я так думал, но… – На миг его лицо исказилось, а взгляд устремился в пространство. Енош погрузился в старые воспоминания. – Ничто из того, что происходило раньше, не может сравниться с тем, что я чувствую к тебе. Что заставляет меня задуматься, любил ли я ее – или же свое представление о семье, детях, жизни, которое она олицетворяла. В конце концов, этот надменный дурак не сумел внушить ей любовь. Может, богов и нельзя любить, их следует лишь ненавидеть, или поклоняться им, или бояться их.

Я едва сдержала улыбку.

– А вдруг ты просто не смог завоевать ее сердце потому, что оно уже принадлежало другому.

Он мигом вернулся в настоящее, отбросив воспоминания, и пристально уставился на меня:

– Когда ты впервые появилась на моем дворе, твое сердце принадлежало кому-нибудь?

– Нет.

– Хорошо. – Он рывком сел и потянул меня за собой, так что мы оба привалились к костяной стене. – Я хочу тебе кое-что показать, но сперва нам нужно тебя одеть, чтобы тебе было тепло.

– Одеть. – Я невольно содрогнулась. – А что с Орли?

– Ничего такого… Пока. – Он встал с кровати и, взяв меня за руку, помог подняться. Ноги его уже обтянули бриджи. – Я мог либо заняться ее наказанием, либо присматривать за тобой, ну я и выбрал последнее.

– Это, должно быть, потребовало от тебя большого самообладания.

– Вовсе нет. Два века я впустую потратил на ненависть и гнев и больше не намерен уделять прошлому внимания – сверх необходимого. Кое о чем надо, конечно, позаботиться… Но потом я хочу жить в мире.

– Что ты с ней сделаешь?

Енош на секунду замешкался с ответом, глядя на меня сверху вниз.

– А что ты хочешь, чтобы я сделал?

Вплети ее в свой трон.

Слова, из ниоткуда появившиеся на моем языке, оказались горькими и незнакомыми, так что я проглотила их. Заслужила ли Орли наказание? Да. Но ее предала та, кого она любила, кого пыталась защитить. Должно это как-то смягчить суровость кары?

– Наказания – твоя стихия, не моя. И кстати, раз уж речь зашла о трупах, именно лорд Тарнем помог пролить свет на те события – в обмен на мое обещание.

– Обещание чего?

– Ну… – Я на миг задумалась. – Что я пролью свет на те события.

– Так ты и сделала, сдержав, как всегда, свою клятву.

– Можно и так посмотреть… – Я опустила взгляд на мой живот, на три рубца на том месте, где были раны, напоминающие сейчас бледные сморщенные лозы с распустившимися на них цветами. – Ты оставил шрамы?

– Мне нравятся твои шрамы, твои несовершенства, написанные на твоем теле. Они рассказывают мне историю твоей смертной жизни. Однако… – Енош глубоко вдохнул, стиснул мои руки и серьезно на меня посмотрел. – Одно твое слово, и я уберу их, словно их и не было вовсе. Словно ничего не было. Выбор за тобой.

Выбор за мной.

Какие странные слова.

В горле моем пересохло больше обычного. Хочу ли я, чтобы шрамы исчезли? Да, эти раны принесли мне огромное горе, но шрамы могут послужить отрезвляющим напоминанием о мире снаружи… О его несправедливости и подлости.

– Но это было. – А если я выйду туда прямо сейчас? Наверняка это случится снова. – Нет, я хочу, чтобы они напоминали мне о случившемся.

Не успела я договорить, как Енош окутал меня платьем из чернобурок, тяжелым, с мягкой подкладкой изнутри. Себе он сотворил черный камзол, взял меня за руку и повел к лестнице, которой минуту назад еще не было.

Бок о бок мы поднимались по алебастровым ступеням к маячащим впереди дверям. Моя свободная рука скользила по гладким костяным перилам.

– Куда мы идем?

– Я взял на себя смелость приготовить это тебе, пока ты отдыхала. – Еще шаг, и двери открылись, впуская нас. – Надеюсь, ты примешь этот свадебный подарок, потому что последний повлек за собой лишь пытки и смерть.

– Свадебный…

Слово застряло у меня в горле.

Проклятый дьявол, мой муж потрудился на славу.

Онемев от изумления, я разглядывала раскинувшийся передо мной атриум. Квадратный, с четырьмя стройными рифлеными колоннами по углам, вершины которых украшали обращенные наружу тяжелые, точно мокрые после дождя, грозди цветов.

В центре располагалась беседка. Над ней нависало дерево, напоминающее иву. На костяных, склонившихся до самой земли белых ветвях темнели удлиненные листья разных оттенков коричневого – от бежевых и медных до эбеновых. Но дыхание у меня перехватило не от этого.

Нет, дара речи я лишилась из-за птиц.