Вся веселость мигом слетела с него, брат резко выпрямился и шагнул к Аде. Я редко видел бога Шепота таким серьезным.

– Божественное дитя, говоришь?

Колени мои дрожали.

Нет, не мои.

Это тряслись ноги Ады, тряслись, угрожая сломаться, как бы она ни прятала это под измазанным грязью платьем, изображая силу, которой – я знал – в ней больше не осталось ни капли. Мне не нужно было чувствовать ее душу, чтобы видеть, как она надрывается. Ожидание ответа Ярин было для нее равносильно пытке.

– Я чувствую… – Ярин зажмурился, протянул к Аде руку и повел ею сверху вниз, ото лба к груди и ниже, не касаясь моей жены даже кончиками пальцев, подрагивающих в дюйме от нее. – Печаль. Гнев. Много печали, много гнева. Надежда – твой страх, и страх – твоя надежда. И… ничего. – Пальцы остановились, сжались и разжались под ее пупком. – Пустота, которая не отвечает мне. Вот здесь.

В ее животе.

То, что я ощущал всякий раз, когда избавлял плоть и кости Ады от разложения, отмахиваясь от странности, как от всего лишь очередной грани ее сопротивления мне. Нам.

Время остановилось.

Как же слеп я был.

– Ты тоже это чувствуешь? – Ярко-зеленые глаза Ярина уставились на меня, и когда я кивнул, он вздохнул. – Мне не удается это контролировать. Никогда не сталкивался ни с чем подобным.

– Эйлам с-сказал что-то нас-счет… – Ада готова была разрыдаться, ее кости отяжелели от боли. – Что во мне много жизни… Больше, чем в остальных.

– Значит, он тоже почуял что-то неладное. – Ярин прикусил верхнюю губу. – Ну так что, мы согласны с тем, что это, а, Енош?

– Это Элрик. – Звук этого имени на краткий миг разжег во мне искру старого гнева, превратившуюся в огонь радости, но тут же угасший, утонув в парализующей печали. – Мое божественное дитя, пойманное в ловушку, живое, но не способное расти во чреве моей мертвой…

Я поддержал пошатнувшуюся жену, притянул ее к себе, чтобы она не рухнула на землю. В ушах зазвенело от ее воя, я едва удерживал ее, трясущуюся, тяжело обмякшую на моих руках.

– Мой малы-ы-ы-ыш, – ее пронзительный крик заметался среди желтых камней и впился мне в грудь, острой иглой войдя прямо в сердце. – О мой бог… О мой бог… А-а-а-а!

На ногах она уже не держалась, как я ни старался, как ни приказывал им, поэтому я подхватил ее на руки и прижал к груди.

– Ш-ш-ш…

Ее маленькие кулачки снова забарабанили по моей груди, но быстро упали, безвольно повиснув. Лицо ее исказилось от страшной боли, она плакала, рыдала без слез, и каждый ее всхлип костяным клинком вонзался мне меж ребер.

Мой помутневший взгляд метнулся к Ярину:

– Сделай что-нибудь!

– Тшш, тшш, шшш… – Он прижал ладони к ее вискам, приблизил шепчущие губы к ее уху: – Слушай мой голос…

Слова исчезли, сменившись каким-то неразборчивым гудящим бормотанием, но я ощутил, как напряженное тело Ады расслабилось, обмякло у меня в руках. Ее невидящий взгляд блуждал по сводчатому потолку. Всего секунда – и она затихла.

Я приказал ее легким сжиматься и расширяться, сосредоточившись на этом ровном ритме, чтобы она успокаивалась, а потом позволил ее векам сомкнуться. Вместе с Ярином мы поместили тело моей жены с привязанной душой в сумеречное состояние подавленного сознания, очень напоминающее сон.

– Ее душа в такой тоске, так надрывается, что я опасаюсь за свои узы. – В глазах Ярина блеснуло что-то сильно отличающееся от его обычного веселья, да и голос утратил привычную отрешенность, превратившись в низкое рычание. – Что ты наделал?

Желудок судорожно подпрыгнул.

С чего же начать?

Я сглотнул застрявший в горле комок, запутавшись в чувствах, с которыми мне так редко доводилось сталкиваться.

– Ну, в последний раз я выкопал ей могилу, опустил ее туда и велел трупам детей закидать яму землей.

– Братец, пытаясь завоевать расположение женщины, нужно дарить ей цветы, – Ярин отвернулся с ухмылкой и шлепнулся на кушетку, мановением руки сотворив напротив другую, – а не хоронить ее под ними.

Мучительная тоска скрутила мне внутренности.

Каждый вдох обжигал легкие, опалял, поджаривал, обугливал, добираясь до самого сердца, которого, по моим утверждениям, у меня не было, – только вот сейчас оно вновь истекало кровью. И кару эту я принимал с радостью, потому что ничего иного не заслуживал.

Так я и стоял – пристыженный бог, погруженный в молчание, снедаемый чувством вины и крайним презрением к себе самому. Ох, как же я обидел свою жену. Моя маленькая не лгала. Она действительно пыталась вернуться ко мне, а я – что я наделал?..

Что?

Я оттолкнул ее. Наказал за предательство, которого она не совершала, причинил ей мучительную боль. Трижды. Трижды она теряла ребенка, которого так хотела. Первый раз – от клинка, второй – от моей слепоты, а теперь вот – от правды.

И я тоже потерял его.