Во второй раз за свое проклятое существование я потерял ребенка. Дочь Ньялы, возможно, и не была моей, но я все равно горевал по ней. Теперь я горюю снова, но моя боль никогда не сравнится с той агонией, которую Ада, должно быть, испытывала все это время.

Совсем одна.

Потому что меня рядом не было.

Я бросил ее наедине с горестями.

Вместо того чтобы победить одиночество моего существования рука об руку с Адой, я покинул ее. Как можно исправить тот вред, который причинил ей в своем ослепительном неведении?

– Умоляю, Енош, скажи, как такое возможно? – Ярин сел, щелкнул пальцами, создав позолоченный кубок, и отхлебнул из него. – Я в замешательстве. Ошеломлен, честно признаюсь. Почему мы чувствовали ребенка Ньялы, определенно смертного, а этот прячется от нас со всей божественной надменностью?

Ада, наверное, ничего не воспринимала, но я сел на кушетку рядом с ней и погладил ее ухо так, как ей всегда нравилось.

– Ньяла…

– О, кажется, я понял. – Ярин хихикнул, хотя и без своей всегдашней заносчивости. – Ай-ай-ай… Енош. А я-то думал, ты не делишься своими женщинами. Выходит, ты не такой уж ханжа.

В любой другой день я перерезал бы ему глотку, чтобы братец истек кровью на свои подушки, но сейчас я едва сумел заставить себя поднять голову.

– Орли держала ее дерзкую, безрассудную измену в тайне. Вот она, бесконечная развращенность смертных во всей красе.

Я на два столетия застрял в поддельной ловушке горя, скорбя о потере дочери, которая и вовсе не была моей. О, Орли прекрасно скрывала свое предательство. И настроила меня против жены, когда я проснулся, отравив мне разум настороженностью и подозрениями.

Я ожидал от себя бешенства, стремления вернуться на Бледный двор, чтобы вплести служанку в трон, но обнаружил в душе лишь одинокую печаль.

Апатию.

И усталость.

Два века ярости и недоверия – и что мне это дало? Мертвую жену, полную праведного гнева. Дитя, потерянное из-за моего собственного озлобления. И разбитое сердце, неистово бьющееся за них обоих.

Я люблю Аду.

Люблю ее, как никогда и никого не любил прежде, не помня о боли, которое это чувство уже причинило мне, не думая о страданиях, которые еще, несомненно, последуют. Люблю ее безумно, но это не спасло ни ее, ни меня. И не спасет этот мир.

Как же все исправить?

Я настолько полон старой ненависти и опаски, что позволил им поймать меня в западню; из-за них я причинил вред честнейшей на земле женщине. Женщине, которая хотела вернуться ко мне, которая, возможно, питала ко мне привязанность. Может, даже чуть-чуть любила?

Но это было до того как…

До того, как я позволил подлости смертных вспороть ей живот. До того, как отказал ей в своем тепле, хотя и знал, каков он – мучительный холод смерти. До того, как надел на нее корону из пальцев мертвых детей. До того, как опустил ее в эту проклятую могилу!

– Бессмертное дитя… – Ярин, скрестив ноги, задумчиво провел пальцем по нижней губе, разглядывая носок собственного сапога. – Мне только что пришло в голову, что я, возможно, зачал тысячи таковых, по незнанию оставив их в гниющих животах бесчисленных шлюх. И даже я не нахожу здесь ничего смешного. Ты прекрасно знаешь, как я люблю детей… В их головах скачут такие приятные мысли.

Я теснее прижал к себе обмякшее тело Ады, сделал еще один обжигающий вдох, и новая волна стыда опалила меня.

– Он не может умереть. Если бы он разлагался, это сказалось бы на ее матке. Но он не может и расти. Эта… пустота в ее чреве не изменилась со времени ее смерти, оставшись – в лучшем случае – размером с горошину.

– Если только… – Ноготь Ярина несколько раз проехался по нижнему ряду зубов: туда-сюда, туда-сюда. – Если только ты не сумеешь убедить нашего возлюбленного братца вернуть ее. С душой, привязанной к неповрежденной оболочке, твоя женщина стоит всего лишь в одном вздохе от жизни.

В одном вздохе Эйлама, потому что он – бог жизни и ее отсутствия. Большинство смертных за все свое существование никогда не пересекаются ни со мной, ни с Ярином, но каждый из них обязательно хоть раз да встречается с нашим братом.

– Воскрешение. – В груди затрепетала пробудившаяся надежда – и мгновение спустя рухнула в бездну отчаяния. – Он никогда не согласится.

– Гм-м-м… Да… Утопление.

А еще то обезглавливание шесть веков назад…

– Среди прочего.

– Нет, ты совершенно прав, Енош. Он откажется. – Ярин пригладил пальцами рыжеватые пряди, потом сунул руку под голову. – Разве что ты не оставишь ему иного выбора, кроме как согласиться. Ничто не раздражает его больше, чем старая добрая угроза всеобщего истребления.

Плечи мои напряглись.

Если мне не изменяет память, мой последний приступ ярости опустошил земли за Солтренскими вратами до такой степени, что они не оправились и за два века. Ох, ну и хаос там царил. Должно ли это сейчас вызвать у меня сомнения?

Затопленные земли, разоренные города, массовая гибель целых родов, столь ценимых смертными… Что мне до всего этого? Бледный двор будет существовать вечно, укрывая мою жену и ребенка.