Малакай намного крупнее меня, как по мускулам, так и по росту, поэтому он всегда доминирует надо мной, когда мы обнимаемся в постели - он идеальная большая ложка (Человек, который обнимает другого - это большая ложка). Но это совсем другое. Это не лежание в его объятиях и борьба с моими демонами, не просмотр фильма, когда его колено случайно ударяется о мое, не ношение меня на спине, когда мы прыгаем по воде в бассейне или на пляже во время отпуска.

Это нечто большее - я никогда не знала, что мне нужно от него большее.

Я опираюсь на одну прямую руку, когда он ложится на спину, так что мое тело наполовину нависает над ним.

— Ты уверен? Тебя не беспокоит, что мы брат и сестра?

Глупый вопрос. Он поднимает бровь в ответ.

— Перестань так говорить.

Мои волосы падают мне на лицо, достаточно длинные, чтобы он намотал локон на палец и слегка потянул, придвигая меня ближе к себе, отчего мои голые ноги прижимаются к его ногам, вызывая покалывание в позвоночнике и нагревая щеки.

— Помнишь, мама запрещала нам целоваться в губы, когда мы были младше? Ты говорил, что нам можно, потому что мы братья и сестры, но из-за этого у нас были неприятности. Это, несомненно, доставит нам еще больше неприятностей.

Он поцеловал меня, когда я сидела за пианино, нежно чмокнул, и мы всегда так делали, особенно ночью, перед сном. Я всегда считала это нормальным, пока однажды, когда мы играли с мамой и папой в настольную игру, я не прижалась к его рту, радуясь нашей победе, и наши родители не вышли из себя.

Но Малакай ничего мне не отвечает, он просто играет с моими волосами, поднося их к носу, чтобы вдохнуть клубничный аромат, как он всегда это делает. Он просто очарован моими волосами - ему постоянно нужно их трогать, нюхать, играть с ними.

Я знаю, что эти маленькие взаимодействия неправильны, но это не мешает мне наслаждаться ими.

Он чуть сильнее тянет меня за волосы, заставляя опустить свое тело к его телу, и мы оба дышим одним и тем же воздухом, когда мои нервы сдают. Я облизываю губы, чтобы убедиться, что они не пересохли.

— Малакай, - шепчу я, мое тело начинает дрожать.

— Ты уверен?

Он поднимает руку ко рту и сжимает пальцы. На языке жестов это означает "заткнись".

Снова посмотрев на дверь, чтобы убедиться, что тень нашей матери не притаилась и не наблюдает за нами, я сдвигаю бедра ближе к нему, опускаю лицо и стараюсь не думать об этом.

Палец Малакая перестает перебирать мои волосы, и он задерживает дыхание, момент затягивается, мой разум кричит мне, чтобы я остановилась и ушла одновременно.

Я опускаюсь еще ниже, наши носы сталкиваются, затем слегка наклоняю голову и прижимаюсь к его рту.

В тот момент, когда наши губы соприкасаются, мир перестает вращаться, сердце перестает биться, а мысли о том, что я извращенка, извращенка, извращенка, останавливаются.

Я мягко захватываю его рот, показывая ему, как целовать целомудренно, не так, как мы делали, когда были детьми. Он копирует меня. Когда я целую его нижнюю губу, он нежно целует мою верхнюю. Я посасываю пухлую мякоть его нижней губы, ощущая слабый привкус жевательной резинки и сигарет, скребу зубами по ней, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Его зрачки приобрели более темный оттенок голубого.

— Я могу продолжать?

— Тебе пока нельзя останавливаться, - показывает он, его сонный взгляд полуприкрытых глаз переходит на мой рот. — Продолжай, сестренка.

Наши лица снова оказываются в миллиметрах друг от друга, наши носы соприкасаются, когда мы боремся за воздух, и я обхватываю пальцами его запястье.

— Положи руку сюда, - говорю я, прикладывая ее к своей щеке. — А еще можно положить руки на бедра или на волосы. Люди любят прикосновения, особенно когда их целуют.

Он отдергивает руку, и я замираю, думая, что сделала что-то не так, но затем он двигает обеими, чтобы пообщаться со мной.

— Что тебе нравится?

Мои губы шевелятся, но из них не вырывается ни звука; я все еще нахожусь на седьмом небе от счастья, от этого момента.

Разврат, который сейчас творится в моей голове... Мне нравятся вещи, которые не одобряются. У меня есть фантазии, к которым я возвращаюсь снова и снова, и у моего преследователя всегда одно и то же лицо.

Я смотрю прямо на него.

Но тут же срываюсь с места и снова беру его руку, его глаза следят за моими движениями, когда я кладу ее себе на шею, надавливая на пальцы так, что они сжимаются вокруг моего тонкого горла. Достаточно, чтобы мне захотелось сжать бедра вместе от того, насколько велика его рука, и от того, как расширяются его зрачки; от того, как он сжимает челюсти и сужает захват.