— Не смей! Не трогай меня, Коул! Не сейчас! В себя приди! — упираюсь ладонями в его грудную клетку и с помощью неимоверных усилий отстраняю обезумевшего мужа от себя. Чудом успеваю встать на ноги, хоть они и предательски дрожат.

— Разумеется, ты не хочешь, чтобы я тебя трогал. Ты поэтому так потекла от разговоров о сексе втроем со своим золотым принцем?

— Я не буду разговаривать с тобой на таких тонах, — я пячусь назад, пытаясь увеличить расстояние между нами.

— А нам не до разговоров, Энжи. Мне с тобой все предельно ясно. Ты — лицемерная и лживая, вся, до мозга костей. Делаешь вид, что тебе плевать на всю эту мишуру — статус, деньги, положение в обществе. А сама только и ждешь момента, когда меня прикончат, а у тебя появится возможность откусить в этой жизни кусок пожирнее.

— Ты правда так думаешь? — ком в горле мешает дышать, я нервно качаю головой, не веря, что все эти слова вырываются из его уст. Из губ любимого человека, от которого сейчас не осталось и следа.

— А что мне еще думать? Я не храню визитки баб в карманах брюк! Можешь проверить! — Коулман хватает меня за предплечья. Сжимает их, встряхивая мое тело, словно я легкая кукла. Его ноздри раздуваются от гнева, а я… отвожу взгляд, не в силах смотреть на то, как его ярость нарастает с бешенной силой.

Все равно что стоять у берега и ждать, пока цунами обрушится.

Больно… страшно… неизбежно. Неминуемо.

— Остановись, Коул. Остановись, пока не наговорил то, за что придется просить прощения.

— А может, ты отсосешь прощение? — ухмыляясь он обхватывает меня за затылок и рывком пытается поставить меня на колени. Впиваюсь ногтями в его торс, сопротивляясь всеми своими силами.

Ублюдок.

— Ты сукин сын, Мердер.

— Что ты сказала? Что ты сказала? Сука здесь ты, а не моя мать!

— Ты не в себе…

— Конечно, я виноват у тебя совершенно во всем. Наверное, и номерок я сам тебе подсунул!

— Отпусти меня! Я лучше вылижу пол языком, чем сделаю тебе сейчас минет! — огрызаюсь я, врезаясь кулаками в его стальное тело.

В какой-то момент получается ударить Коула в солнечное сплетение, и его сгибает. Это дает мне шанс на спасение, и я дистанцируюсь, тяжело дыша, до сих пор не веря в происходящее.

Озверев окончательно, Коул несется прямо в мою сторону, сжав челюсти. Кажется, что он сейчас ударит меня. Ударит так, что мало не покажется. Прижимаюсь спиной к стене, в паре метров от туалетного столика. Уже ровно через секунду Коул ударяет кулаком по зеркалу, и оно разбивается вдребезги с лязгающим звуком. Сотни осколков словно в слоу-мо рассыпаются по полу, окружая меня непроходимым иллюзорным пламенем.

Коул поднимает на меня разъяренный взгляд, раны на поврежденной от удара руке обагрены кровью. Совершенно дикий и пугающий вид, и, кажется, он все еще хочет приблизиться прямо ко мне.

— Стой. Не смей подходить, иначе тебе придется танцевать на стеклах.

— У тебя получится лучше, — выжигая взглядом стигматы на моем теле, бросает он.

Чувствую, что он хочет сделать отчаянный рывок в мою сторону, но я вовремя выставляю вперед ладонь. Удивительно, но этот жест немного отрезвляет Мердера. Резко развернувшись, он уходит прочь из номера — босиком и с обнаженным торсом. Дверью хлопает так сильно, что стекла окон дрожат, а моя голова инстинктивно вжимается в плечи.

Как только дверь за ним закрывается, я скатываюсь по стене на пол и предаюсь диким и истошным рыданиям, которые слышит, должно быть, весь Амстердам.

Плевать.

Не знаю, сколько времени провожу в таком состоянии, и еще час расчищаю себе дорожку от стекол. И все равно умудряюсь наступить на несколько, доведя свои стопы до кровоточащих ран. Черт…

Так больно давно не было. Невыносимо. Страшно. Пусть к черту проваливает, пусть не возвращается…

Я домой хочу, к папе и маме.

Так наивно и глупо. По-детски.

Заперевшись в ванной с ноутбуком Коула, я ввожу череду подсмотренных и выученных паролей. Мердер частенько работал при мне, иногда прямо в постели, когда я делала вид, что бесцельно глазею в экран, наблюдая за быстро сменяющимися рядами цифр и столбцов. Возможно, с его стороны это было проявлением доверия, либо же очередная проверка на «вшивость». Сейчас мне не до расшифровки его мотивов, и я просто делаю то, что умею — создаю зашифрованный канал связи и набираю короткое сообщение отцу, от которого на душе слегка становится легче:

«Папочка, у меня все хорошо. Я жива. Наверное, вы меня ненавидите… но пожалуйста, найдите в себе силы простить меня. Не могла поступить иначе, жизнь в Атаре — тюрьма для меня, как и в Анмаре. Коул ни в чем не виноват, только в том, что любит меня больше жизни, иначе бы не пошел на такой риск. Я люблю вас. И скучаю. Поцелуй за меня маму…»

Новый поток рыданий заканчивается приступом немого удушья, невероятной тоски и невыносимого одиночества.

Жизнь с тираном — это очень одинокая жизнь.