— Тебе же нравится, когда я так делаю, Харли Квин, — облизывая губы, замечает Коул, пока я наклоняюсь к полу, чтобы собрать обратно содержимое клатча.

И вдруг… атмосфера между нами мгновенно меняется. Я буквально каждой порой на коже ощущаю, что над нашей спальней нависает грозовая туча, которая вот-вот разразится зарядом смертельных молний.

— Ничего не хочешь мне сказать, Анджелина? — в его словах звенит сталь, какой я давно не слышала. — Или показать содержимое сумочки? — ледяным тоном нарушает молчание Коул, когда я прижимаю к груди любимую малышку от Диор. Стараюсь не выглядеть виноватой и дышу спокойно, убеждая себя в том, что я не сделала ничего плохого.

Черт? Как он увидел? Заметил герб на визитке Гримальди… Мердер спалил телефон Себастьяна. Я должна была запомнить номер и уничтожить чертову улику. И со шлепком своим не вовремя… как чувствовал, дьявол его раздери.

— Дай сумку, Пикси, — властно требует Мердер.

— Нет!

— Дай немедленно, малышка. И никто не пострадает.

— Это моя личная вещь.

Коулман вдруг резко выхватывает из моих рук клатч, на что я жалобно всхлипываю и до скрежета сжимаю зубы. Муж немедленно вытряхивает содержимое Диор на постель, забыв о своей работе и откинув ноутбук.

— Себастьян Гримальди. «Звони в любое время». Что это? — бросая на меня острый, словно наточенное лезвие взгляд, хладнокровно вопрошает муж. В его пальцах зажата визитка князя, которую мне давно стоило смыть в унитаз, и тогда мне не пришлось бы сейчас врать и трястись от страха.

— Ничего, Коул.

— Когда он успел дать тебе это? — в его голосе зарождаются те самые дьявольские нотки, так пугающие меня.

Я теряю его. Своего Коула.

Боже, проклятый номер…

Я молчу, будто воды в рот набрала. Голова начинает кружиться, а земля стремительно уходит из-под ног.

— Не повышай на меня голос, — отчаянно пытаюсь отстоять свои границы.

— Я жду правду, Анджелина, — его голос так напоминает мне голос папы, в те моменты, когда он был мной не доволен.

В моменты, когда я не была идеальной дочерью.

Коулман до сих пор не помнит о том, что произошло перед бешенством на яхте. Моего свидания с Себастьяном для него не существует, и я думала, что тайна того дня сохранится со мной до последнего вдоха.

Флешбеки картины его безумия настойчиво мелькают перед глазами.

Я ни за что и никогда не расскажу ему об этом. Иначе все снова повторится… здесь и сейчас, в этом гостиничном номере.

— Я не знаю. Нашла визитку уже в сумочке, — придаю своему лицу самое невинное выражение. — Очевидно, у него очень ловкие руки. Не обвиняй меня во всех смертных грехах, Коул. К тому же… ты же видел, как он на меня смотрел. Естественно, я ему понравилась, и не будь я замужем, он бы попытал шанс. Так бывает. Смирись, твою жену хотят все, — пытаюсь отшутиться я.

— Сукин сын, — выругавшись, Коулман разрывает визитку на две части. Белки его глаз наливаются кровью. — И ты сохранила ее, мать твою? Зачем? — челюсть мужа ходуном ходит от гнева. Желваки бугрятся так, что никакая щетина их не скрывает.

— Не начинай. У тебя нет поводов для ревности. Ты украл мое сердечко, воришка, и никакому Гримальди оно не перепадет, — пытаюсь отмахнуться и сгладить конфликт.

Коулман до боли сжимает мое запястье.

— Нет поводов? Ты уверена?

— Нет! — ощетинившись, пытаюсь ослабить его мертвую хватку. Потянув на себя, Коул делает так, чтобы я опустилась на постель рядом.

— Все еще хочешь втроем? Поверь, Гримальди, учитывая его извращенные предпочтения, не откажется. От Монако до Амстердама лететь недалеко.

Дергаюсь, будто от удара. Его слова вызывают во мне неимоверную боль и мгновенное жжение во всей груди. Что он опять несет?

— Что ты сказал? Ты подонок, Мердер!

— Тебе такие нравятся, Энжи, забыла? Не строй из себя невинную дурочку. Я давно предлагал тебе подобного рода эксперименты, но помню, что мою идею со второй девушкой ты совершенно не оценила. Что ж, я тебя понял. Хочешь принца — будет тебе принц. Я не понимаю, зачем сохранять номер мужчины в своей сумке, если не хочешь быть им оттраханной.

— Ты серьезно? Это всего лишь номер. Ты себя слышишь? — пытаюсь вразумить этого безумца.

Но все бесполезно. Когда его «накрывает», тщетно абсолютно все. Он начинает пошлить, ругаться, нести такой бред, от которого в дрожь бросает и волосы на голове встают дыбом.

Он не контролирует себя.

— В любое время, — передразнивает тон записки Мердер. — Раздвинешь для Гримальди ноги в любое время, детка? Или тебе помочь? — срывая с меня полотенце, Коул резко накрывает ладонью мою промежность и вводит внутрь средний палец. Я прогибаюсь, закусывая губы почти до капель крови.

Едва ли не задыхаюсь от боли и унижения, от его оскорбительных слов и жгучего, опьяненного параноидальной ревностью, взгляда.