– Я не хотела, чтобы ты узнала об этом так. Никогда, – сказала Милли, закинув руки за голову и уставившись в потолок.

Я расположила голову между ее подбородком и подмышкой, и под этим углом прекрасно видела голубую венку, которая тянулась от ложбинки к левой груди, помогая ее телу подготовиться к кормлению грудью.

– Но я не могла сказать тебе об этом между делом, и мы обе знаем почему. Папа наседает на тебя, мама безумно напугана, узнав, что ты одна в Нью-Йорке, и мне не хотелось еще сильнее давить на тебя. Глупое решение, знаю, но лишь потому, что остальные догадались об этом намного раньше, чем следовало, из-за моего токсикоза и склонности зеленеть каждый раз, когда почувствую запах кофе. – Милли сделала глубокий вдох и потерлась щекой о мою. – Глэдис и Сидни поняли все неделю назад. Я собиралась рассказать тебе перед девичником, но ты превзошла все мои ожидания, организовав поездку в Вегас, и мы так и не смогли поговорить один на один.

– Я работаю с детьми, – надулась я и, прижав подушку к груди, дернула за торчащую из нее нитку. – Ты могла бы сказать мне об этом даже между делом. Я бы все равно обрадовалась за тебя. Почему ты считаешь иначе?

Она сглотнула и посмотрела вниз, в пространство между нами.

– Потому что, Рози, любовь и страсть – две силы, из-за которых человек теряет здравый смысл, какими бы хорошими их ни считали. – Сестра повернулась ко мне лицом и подсунула руку под голову. – Я не хотела взваливать это на тебя вместе со свадьбой, пышной церемонией и прочим. Для меня все происходящее тоже кажется странным, понимаешь? Я не привыкла, чтобы в жизни все давалось так легко.

Я притянула ее в объятия и втянула воздух через нос, наслаждаясь духами с ароматом цветущей вишни, которыми она всегда пользовалась. Он у меня всегда ассоциировался с домом.

– Я никогда так не радовалась за другого человека, – сказала я, и каждое слово давалось мне легко и просто, потому что это была чистая правда. – И привыкай к тому, что все дается тебе без труда, ты честно и справедливо это заслужила. А теперь расскажи мне все подробности. Какой у тебя срок?

– Девять недель. – Она прикусила уголок губы и провела рукой по животу, едва касаясь пальцами. – От запаха кофе меня тошнит, а стоит подумать о беконе, как по спине ползут мурашки от отвращения. И, Рози, мои сиськи. Они так сильно болят. Такие чувствительные и большие. Но Вишес очарован ими еще сильнее. – Сестра закатила глаза и фыркнула от смеха. – Врач сказала, что первый триместр самый трудный, а потом все проходит как по маслу.

Я не стала рассказывать ей о молодых мамочках, с которыми работала, и о том, что настоящие трудности начинались с момента, когда ребенок появлялся на свет. Вместо этого обняла ее и переплела наши ноги.

– Как ты терпишь меня, сестренка? Серьезно. Я, наверное, худший человек в мире, ведь всю неделю вела себя как избалованный ребенок только потому, что на несколько жалких секунд почувствовала себя на твоем месте. Не центром вселенной.

– Боже, Рози, не преувеличивай. Ты, конечно, не блистала в Вегасе, но…

– Нет, Милли, дело не только в этом, – пробормотала я.

Осмелюсь ли я сказать правду? Ведь так будет лучше. Она поделилась со мной своим секретом, и будет справедливо, если я открою ей свой.

– И?.. – Милли высвободилась из наших объятий и с любопытством посмотрела на меня.

Я уселась и прислонилась спиной к изголовью кровати. А затем принялась так пристально рассматривать свои руки, что даже перед глазами все поплыло. Я согрешила. И пришло время платить за это.

– Я переспала с Дином.

Я побоялась поднять глаза. Осознание, что я могла причинить сестре боль, внезапно ударило болезненным уколом. Почти двадцать лет на меня практически не возлагали ответственности. На самом деле мне многое прощали снова и снова, пока я принимала лекарства, ходила на сеансы физиотерапии и чистила дыхательные пути дважды в день. И теперь мне следовало попросить прощения. Показать свое раскаяние. А затем пережить последствия.

И начать стоило с человека, которому я никогда не желала причинить боль – со старшей сестры.

Я была готова все исправить. И даже отказаться от Дина, прекрасно осознавая, что он единственный, кого я могла полюбить, единственный, кого я когда-либо полюблю, потому что считала сестру важнее. Важнее, чем он, и важнее, чем мои чувства.

И вот, затаив дыхание и прикрыв глаза, я ожидала вердикта Милли. Хотя легкие уже сжимались в спазме, горели, умоляли сделать вдох. Мне хотелось, чтобы она залепила мне пощечину, пнула в живот, назвала худшим человеком в мире и вышвырнула из собственного дома. Главное, чтобы у меня еще был шанс все исправить.

– И как он? – Ее голос прозвучал словно издалека.

Что?

– Э… ох… прости?