Киллиан замер, оставаясь во мне.

– Скажи, чтобы я остановился.

– Сильнее. – Я прижалась к нему.

Он послушался.

Вместе мы были бесконечны. Единая жгучая сущность без начала и конца.

Килл смахнул пряди волос, прилипшие к моей щеке, и прильнул к ней губами, жестко и глубоко вонзаясь в меня.

– Ты даришь мне наслаждение, Персефона.

Я впилась зубами в его кожу, сама не зная, где именно его кусаю. Он позволил мне.

Позволил прикасаться к нему, оставить след, заявить на него права.

Прогресс.

Он дошел до разрядки, а следом за ним и я снова достигла ее от его слов.

Закончив, он развязал мои запястья, поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты. Его невысказанные слова были ясны и резали, словно лезвие: мы закончили.

Я вернулась в свою комнату, чувствуя себя несчастной, окрыленной, сбитой с толку, разочарованной, поверженной и победившей.

Его слова эхом проносились в моей голове, словно вспышки света во тьме.

Ты даришь мне наслаждение, Персефона.

Сегодня ночью его душа истекала кровью.

И теперь мне предстояло заснуть, окутанной его болью.

После той ночи мы с Киллианом вошли в привычную колею.

Каждый вечер он послушно приходил к нашему совместному ужину, но взял за правило возвращаться домой в три или четыре минуты восьмого, даже если ради этого ему приходилось ждать в своем «Астон Мартине», хмуро глядя на входную дверь, будто на вросший волос, от которого было никак не избавиться.

Киллиан выражал открытое неповиновение, как непослушный ребенок, который хочет посмотреть, как его мать отреагирует на то, что он раздвигает границы дозволенного. Но этот мужчина не ведал границ. Магнат, который всю жизнь требовал и получал все, что пожелает, причем быстро. Он воспитывался нянями, в частных школах-интернатах и гувернантками, которые учили его латыни, хорошим манерам и тому, как завязать галстук четырьмя разными способами.

Но никто не учил его любви.

Терпению.

Состраданию.

Жить, смеяться, наслаждаться ощущением капель дождя на коже.

Никто не проявил к нему человечность.

Возможно, в этом крылась одна из причин, почему ему так нравилось связывание. Оно позволяло ему сохранять контроль даже в тех ситуациях, когда полагалось расслабиться.

Ужины в доме Фитцпатриков были, мягко говоря, настоящей головной болью.

Я пыталась оживить их. Несколько раз в неделю приглашала Петара, Эммабелль, Хантера и Сейлор присоединиться к нам, поскольку повар готовил достаточно еды, чтобы накормить всю округу. Как-то раз я даже взяла на себя смелость пригласить родителей Киллиана.

Киллиан принял свою новую реальность с безмолвным смирением. Он явно был недоволен общением, которое я привнесла в его жизнь, но терпел, зная, что наши ночи вместе того стоят.

Мы не только встречались за совместным ужином каждый вечер, но я к тому же старалась заполнить его рассказами о том, как прошел мой день. О забавных случаях с детьми, которых я учила, о том, что они говорили и делали на занятиях. Большую часть времени Килл отвечал монотонным мычанием. Он почти ничего не рассказывал о своих буднях и отказывался говорить о судебной тяжбе с «Зеленой жизнью».

Я знала, что он хотел спросить, получила ли я ответ от Эндрю Эрроусмита по поводу работы.

Ответом, кстати, было большое досадное «нет».

Но сама я не стала ничего говорить. Ждала, когда он выйдет из своего подземного царства и поиграет со своей маленькой смертной женой. Проявит интерес. Заведет разговор.

Что-то побуждало меня, как и прежде, отправлять ему фотографии одиноких облаков, каждый раз, когда я видела их на небе, хотя он никогда не отвечал. Возможно, я хотела напомнить ему о том, что чудеса правда существуют, как и волшебство.

Каждую ночь мы занимались любовью.

Иногда грубо и развратно, иногда медленно и мучительно. Но это всегда было безумным исследованием. Симфонией новых мыслей, вкусов и цветов, неизведанных мной прежде.

Через три недели после моего переезда у меня начались месячные.

Я расплакалась, когда увидела красное пятнышко на нижнем белье. Вытерла слезы, приняла душ, бросила белье в корзину для стирки и выпила воды, чтобы успокоиться. Это были уже вторые месячные с тех пор, как я начала спать со своим мужем.

Не знаю, что ранило меня больше: то, что я так сильно хотела ребенка, а желание так и не исполнялось, или то, что я разочарую Киллиана, что, несомненно, и случится.

– К нам пожаловали ежемесячные гости, – объявила я во время ужина. Выдался один из редких случаев, когда мы были только вдвоем.

– Всяко лучше, чем тетя Тильда, я полагаю. – Килл не отрывал взгляда от тарелки.

– И это должно быть смешно? – пролепетала я.

Он вытер уголки рта салфеткой, продолжая глядеть в тарелку.