Я пинался, кричал и бил себя, ломал стены, крушил мебель и разрушал все вокруг. Но я делал это на своих условиях и только тогда, когда чувствовал, что готов. Вот насколько успешно мне удавалось подавлять свои эмоции.

Пока однажды тики не прекратились полностью.

Чувства были так далеки от моей плоскости существования, что мне больше не нужно было беспокоиться.

Но записи все еще существовали и хранились у Эндрю.

Например та, на которой я лежу в луже собственной рвоты.

Или та, где сижу на дне бассейна по минуте, пока не посинею. Каждый раз, когда я неверно отсчитывал время и выныривал слишком рано, он бил меня.

Одно я знал наверняка: Эндрю жаждал мести, я хотел полного контроля, и мы оба получили то, что хотели.

К тому времени, когда наши пути разошлись, его дело было сделано, как и мое.

Я думал, что мы в расчете.

Думал, что мы оба получили по заслугам.

Думал, что стал навсегда невосприимчив к чувствам.

Оказалось, что все эти предположения ошибочны.

Персефона

Когда я в третий раз побежала в ванную, где меня вырвало, я сдалась, закрыла крышку ноутбука и спрятала его под кроватью, будто эти видеозаписи могли меня преследовать. Я уже достаточно насмотрелась, как мой муж – тогда еще подросток – подвергается издевательствам.

Избит.

Изранен.

Сломлен.

Заикается.

Плачет.

Смеется.

Теряет контроль.

Обретает его.

Мне хотелось убить Эндрю Эрроусмита собственными руками.

И я с пугающей уверенностью знала, что способна сделать это, если мне представится возможность.

На записях не было видно лица Эндрю, но был слышен его голос. Как были очевидны и его мотивы сделать то, что он сделал.

В половине седьмого утра я встала и отправилась в душ. Глаза опухли оттого, что я проплакала всю ночь.

Два факта я знала без тени сомнений.

Первый: я позабочусь о том, чтобы Эрроусмит лишился всего, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

Второй: после пережитого Киллиан в самом деле был неспособен испытывать чувства. Но даже не любящие люди заслуживают, чтобы их любили. Даже он заслуживал мира, душевной близости и родного дома.

С этого момента я позволю ему обладать мной на его условиях.

Даже если это уничтожит мое разбитое сердце.

Киллиан

– Сэр, у вас посетитель.

Я не стал отрывать взгляд от монитора, набирая своей команде юристов сообщение по вопросу «Зеленой жизни».

– У тебя есть глаза, Серена?

– София, – мягко поправила она, будто эта ошибка была на ее совести. – Есть, сэр.

– Тогда советую тебе воспользоваться ими и заглянуть в мой ежедневник. Он не просто так широко открыт. Я не принимаю посетителей в это время.

Она так и стояла у меня на пороге, гадая, как подступиться к своему боссу. Порой мне казалось, что проходящие адаптацию новые личные помощники – само воплощение ада. Софии нужно было все разжевывать и класть в рот, и единственный положительный момент заключался в том, что, в отличие от мисс Брандт, она не была первоклассной стервой, похожей на полурасплавившуюся Барби.

– Это ваша жена. – Она вся съежилась, готовясь к словесной порке.

Я подавил желание поднять взгляд от ноутбука и украдкой глянуть на Цветочницу через стеклянные двери.

Велеть Софии, чтобы впустила ее.

Из этого ни выйдет ничего хорошего.

Она наверняка пришла устроить мне допрос с пристрастием за то, что угрожал ее бывшему мужу пистолетом. А может, она наконец осознала, какой я никчемный, и решила помочь Эндрю с иском. Дать показания.

Моя жена знала мою тайну.

Сэм рассказал мне о ее небольшом дельце в доме Эндрю Эрроусмита, как только ступил за порог моего врага. Я знал, что Персефона видела записи.

Она не имела права.

Не имела права лезть в мои дела. Не имела права раскрывать то, что я хотел сохранить в секрете. Не имела права сдирать с меня слои, которые я отказывался сбрасывать, когда она пыталась сделать это по-хорошему.

– Выгони ее, – велел я, не отводя взгляда от экрана.

– Боюсь, она не может и не станет этого делать. А еще не говори с ней в подобном тоне. Она твоя помощница, а не прислуга, – донесся хриплый, мелодичный голос с порога. На сей раз я поднял взгляд.

На пороге стояла Цветочница. На ней было веселое платьице и суровый взгляд. Я хотел избавить ее и от одного, и от другого.

– Ты уволил мисс Брандт. – Персефона закрыла дверь перед Софией и вошла в мой кабинет. – Почему?

– Это не твое дело. – Я захлопнул ноутбук.

– Попробуй еще раз. – Она скрестила руки на груди.

– Потому что ты ее терпеть не могла, – выпалил я, испытывая отвращение к самому себе.

Она улыбнулась.

Внутри промелькнуло отчаяние.

О, как низко пали великие.