К тому же теперь, когда Энди возненавидел меня до глубины души, athair, мама и Хантер остались моей единственной семьей.

Я шел по лужайке после воскресной мессы, сцепив руки за спиной и хмуро глядя на пышную траву. Меня даже не беспокоило, что у меня синдром Туретта. Конечно, это обременительно, но, прочтя несколько медицинских журналов и пару книг об этом синдроме, я решил, что справлюсь с ним до окончания учебы и поступления в колледж.

А когда я принимал решение, то никогда не терпел поражение, какими бы средствами ни пришлось достигать поставленной цели.

Затылок обожгло внезапной болью. Я остановился и поднял руку, чтобы потереть его. На ощупь было тепло и скользко. Я убрал ладонь и посмотрел на нее. Она была вся в крови. Я обернулся. Эндрю шагал ко мне в компании нескольких друзей, подбрасывая в руке камень.

Он ухмыльнулся.

– Какого хрена, Эрроусмит?

– Такого, что твой отец – завистливый ублюдок, а мои здешние приятели рассказали мне, что ты выродок. Я слышал о происшествии в библиотеке.

Так я и думал. Я выпрямил спину, напоминая себе о том, что ни к чему тратить эмоции на такую ерунду. Он не первый человек, который уходит из моей жизни. И уж точно не станет последним.

– Да? Ну а я с-с-слышал, что твой о-о-отец украл деньги, чтобы оплатить твою учебу в Эвоне. Денег не хватает, Эрроусмит?

Я ни с того ни с сего ударил себя по лицу.

Какого черта?

Глаза Эндрю заблестели, когда он устремился ко мне, набирая шаг. Его друзья последовали примеру.

– Вот те на, ты теперь еще и заикаешься!

– Я не заикаюсь. – Я зарычал и снова ударил себя по лицу.

Нет. Нет. Нет.

На сей раз я был не в пустой библиотеке. У меня были зрители, и они смотрели, смеялись, становясь свидетелями шоу уродов. Я должен остановиться.

Перестать чувствовать.

Перестать желать.

Перестать испытывать боль, сейчас же.

– Хорошая новость в том, – Эндрю остановился, только когда подошел ко мне вплотную, – что я не Фитцпатрик. Эрроусмит всегда приходит другу на помощь. А тебе ведь нужна помощь, правда, Килл?

Его друзья смеялись, сунув руки в карманы и сердито глядя на меня в ожидании команды фас.

Я обернулся и снова ударил себя по лицу. Наверное, мог бы убежать, но в этом не было смысла. Из-за тика я буду бежать медленнее, да и в любом случае, я всегда был быстрее на лошади, а не на своих двоих.

Я оглянулся на них. Сейчас самое время отметить пункт «боль» в моем списке и убедиться в том, что я ее не чувствую.

Эндрю громко хрустнул костяшками.

Я сделал то же самое.

Заметка на будущее: хруст костяшками пальцев очень успокаивает.

– Я расквашу твою уродливую физиономию еще больше, чем ты сам, Фитци.

Я улыбнулся, ощущая блаженное оцепенение.

– Покажи все, на что ты способен, Оливер Твист.

В итоге Эндрю заснял некоторые эпизоды своих издевательств, вероятно, чтобы припрятать их и напоминать себе о случившемся.

Но он не был идиотом и старался никогда не показывать своего лица.

Это было одно из правил, которым нас научили. Никогда не записывать на камеру ничего обличающего. Печально известный Буллингдонский клуб^[38] принес Оксфордскому университету немало неприятностей, и никто в блестящих британских учебных заведениях не хотел, чтобы кучка подростков-подонков запятнала их репутацию.

Насилие не было односторонним.

Более того, во время нашей первой драки, пока Эндрю избивал меня, я заметил, что перестал чувствовать. Тики прекратились. А потому я стал всюду выискивать Эндрю. Каждую неделю приходил в его комнату. Провоцировал его к драке, оскорблениям и издевательствам.

Эндрю подхватил. Мы много раз пересекали черту.

Сломанные кости. Неизгладимые шрамы. Ожоги от сигарет.

С каждым разом я становился сильнее и равнодушнее.

А он? Он плакал, когда делал все это со мной. Плакал, как ребенок.

Испытания и страдания, связанные с насилием (ожогами, пытками водой, пощечинами) устраиваемые каждый раз, когда я заикался, бил себя или дергался, оказались очень эффективны.

К пятнадцати годам, в тот год, когда я узнал, что Эндрю Эрроусмит не закончит обучение в Эвоне, у меня прошли все симптомы.

Во всяком случае, внешние проявления.

Я по-прежнему хрустел костяшками пальцев.

По-прежнему делал глубокие, медленные вдохи, чтобы успокоить биение сердца.

По-прежнему противился любым чувствам, подавляя их всякий раз, когда они норовили проявиться.

Чем больше я контролировал тики, тем хуже они становились. К счастью, я всегда давал им волю, когда оставался один в своей комнате.