– Эрос. – Она слегка шлепает меня по руке. – Да ты оптимист. Сад не мертв. Он спит.

Смотрю на голые палки, торчащие с левой стороны мощеной дороги.

– Выглядит мертвым.

– Можно было бы подумать, что человек, который время от времени сеет смерть, лучше умеет ее отличать. – Она говорит так небрежно, будто не осознает, сколько колкостей таится в каждом ее слове.

Должно таиться. Я убийца, и она должна помнить об этом.

– Психея.

– Это напоминание. – Она не смотрит на меня, а разглядывает ветки, будто в них кроются тайны вселенной. – Ничто не вечно. Ни зимняя спячка, ни летнее цветение. Всему отведено свое время.

Несложно понять, что она говорит вовсе не про сад. Она говорит о самой себе. Обнимаю ее за талию и притягиваю ближе. Пускай мы притворяемся для папарацци, но на самом деле мне нравится к ней прикасаться. Как бы мне ни хотелось оставаться в безопасном пространстве пентхауса и снова ее соблазнить, я не готов упустить возможность глубже понять загадку по имени Психея.

– Похоже, все твои сестры преследуют в Олимпе какую-то цель.

– В самом деле?

Мы поворачиваем и бредем дальше по тропе, погружаясь в спящий сад.

– Каллисто спалит весь город дотла, если ее никто не остановит. Эвридика, невзирая на тяжелые жизненные уроки, хочет любви. И я думал, что Персефона покинет Олимп.

– Обстоятельства изменились.

Обстоятельства. Странный способ сказать, что Деметра, по сути, продала Персефону старому Зевсу, вынудив дочь бежать через Стикс в объятья Аида. Однако напряжение в голосе Психеи не позволяет мне произнести это вслух. Ничего страшного. Мне совсем не хочется говорить о ее сестрах. Я хочу говорить о ней.

– А ты всегда была для меня загадкой.

– Правда?

Слегка сжимаю ее в объятьях.

– Ты прекрасно знаешь, что это так. Если бы я не понимал, что к чему, то сказал бы, что ты вторая Деметра. Ты ведешь себя не так, как твоя мать, но обладаешь той же хитростью и умением создавать образ. – Она напрягается, но я не отпускаю ее. – Я не критикую тебя. Глупо думать, что честностью можно добиться чего-то, кроме как получить удар в спину, когда имеешь дело с Тринадцатью и их ближайшим окружением.

– Может, я именно такая, какой кажусь. – В ее голосе слышится легкая горечь. – Влиятельная светская львица, которая ищет богатого и могущественного мужа. Может, ты сыграл мне на руку.

Смеюсь. Не могу сдержаться.

– Если это правда, то актриса из тебя даже лучше, чем я ожидал.

– Спасибо. – Она разворачивается в моих объятьях, не переставая улыбаться так, будто отдала мне свое сердце. – Пора сделать стоящий снимок, муженек.

Муженек.

Ох, мне нравится. Даже слишком.

Хватаю ее за бедра и прижимаю так близко, насколько позволяют эти слои одежды. Мы шумно выдыхаем в унисон, и звук повисает в воздухе, но впервые с того момента, как мы вышли из дома, не чувствую холода. Да и как могу его чувствовать, когда Психея так близко?

Я завладеваю ее губами. Не притворяюсь, что хочу ее. Быть может, Психея – отменная актриса, но легкая дрожь, пробежавшая по ее разомлевшему телу, тоже не притворна. Я уже знаю, какие она издает звуки, какие дарит ощущения и как выглядит, когда кончает. Она симулирует желание не больше, чем я.

Обняв меня, она водит пальчиками по чувствительному месту у основания моей шеи. А затем приоткрывает рот и впускает меня. На вкус она как шипучая конфета, которую съела в машине: коричная, пикантная и сексуальная. Я растворяюсь в прикосновении ее языка к моему, в ощущении ее тела, которое идеально мне подходит.

Она первой разрывает поцелуй и, слегка отстранившись, издает счастливый смешок.

– Боги, Эрос. Нельзя так целовать меня на людях. Из-за тебя у нас будут неприятности.

Правда? Или нет?

Не уверен. Особенно когда в шаге от того, чтобы затащить ее в оранжерею, найти там уединенный уголок и заставить ее кончить раз-другой, а то и три. Но нет, не могу это сделать. За нами наблюдают, а папарацци в Олимпе особенно безжалостны. И хотя по плану мы должны вести себя легкомысленно, я не допущу, чтобы достоянием общественности стали фотографии, на которых я стою, запустив руку в ее штаны.

Прижимаюсь лбом к ее лбу, пытаясь восстановить контроль над своим телом.

– Это из-за меня у нас будут неприятности?

– Да. – Ее улыбка становится нежнее. – Очевидно, что я невинный свидетель.

В том и дело. Отчасти она права. Обычно я не трачу время на раскаяния, но, должно быть, именно оно вызвало странный укол в боку, будто кто-то вонзил нож мне между ребер. У Психеи был свой план, пока моя мать не решила покарать ее, придя в ярость от того, что Психея была ко мне добра. Я никогда не был частью плана Психеи. И если и наслаждаюсь преимуществами этого поспешно организованного брака (а я наслаждаюсь), это вовсе не меняет того, что в ее планы все это не входило.

– Прости. – Не собирался произносить это вслух, но говорю всерьез. Возможно, впервые в жизни. – За все это.