– Помнишь ту историю, когда на MuseWatch опубликовали аудиозапись, на которой Арес разглагольствовал, что все дети Зевса – неудачники?

На лице Эроса отражается такое удивление, которое полностью оправдывает мои откровения. Он откидывается на спинку стула и улыбается во весь рот, а его глаза горят от восхищения.

– Твоих рук дело? А я все гадал. Думал, может, это сделала Елена – это вполне в ее духе, но она всячески отрицала свою причастность. Эта аудиозапись вбила клин в союз Зевса и Ареса, после чего они так и не помирились.

Знаю. Я бы рада сказать, что преследовала такую цель, когда составляла свой план, но не настолько тщеславна.

– Он не оставлял Эвридику в покое. Бегал за ней на вечеринках Зевса и загонял в угол при любой возможности. Никто не вмешивался, даже моя мать. Она только и твердила, как полезен будет для нашей семьи союз с Аресом. – Слова оставляют мерзкий привкус на языке. Я люблю свою мать, но порой она бывает непростительно упрямой. – Брак с Аресом погубил бы Эвридику. Возможно, не буквально, но все, что делает ее самой собой, зачахло бы и погибло. Она не такая, как остальные мои сестры, она нежная. И я хотела дать ей возможность оставаться такой как можно дольше.

Выражение его лица становится серьезным.

– Не уверен, что ты тем самым оказала ей добрую услугу.

На меня давит печаль.

– Теперь мы все начинаем это понимать. – Нам пришлось вырасти и в конце концов столкнуться с настоящим Олимпом, и я не могу не задаться вопросом, не следовало ли нам раньше сорвать пелену с глаз нашей младшей сестры. Возможно, тогда она не влюбилась бы в Орфея и не позволила разбить ей сердце. Возможно, она бы увидела его таким, какой он есть – ветреным музыкантом в вечных поисках музы. Быть может, какое-то время Эвридика играла ее роль, но этому суждено было закончиться. – В конечном счете нам всем приходится усвоить этот урок.

– Некоторым раньше, чем другим. – Эрос наклоняет бокал и наблюдает, как красная жидкость скользит по его стенкам. – Ты ни разу не оступилась.

Я едва сдерживаю смех.

– Оступалась, и не раз. Даже несмотря на предостережения матери, думала, что Олимп не может быть так жесток, как она утверждала. Я ошибалась. – Как много смысла таят эти два слова. Я ошибалась.

Поначалу все были невероятно милы. О, все, кроме детей остальных Тринадцати – они всегда сторонились меня и моих сестер. Но те, кто был чуть дальше от центра власти, казались так милы. Дружелюбны. Тошнотворно любезны. По крайней мере, пока я не услышала, как мои так называемые друзья обсуждали, какое отвращение у них вызываю я, мое тело, моя внешность и деревенские манеры. Они ожидали, что я буду похожа на Елену, Персея или других, пользовавшихся популярностью детей Тринадцати. Я же была пустым местом.

После этого я бросила попытки завести друзей. Тогда впервые осознала, что моя мать, возможно, права в том, как вела себя с людьми вне нашей семьи. Никому нельзя доверять. Окружающие попадали в одну из категорий: потенциальный враг или потенциальный союзник.

Этот город всегда преподносит болезненные уроки, и прошедшие годы почти не облегчили эту боль. Я надеюсь, что наши с Эросом отношения не окажутся очередным тяжелым уроком, который мне суждено усвоить ценой страданий.

За окном холодно. Я порождение лета. Предпочитаю жаркие ленивые дни, когда солнце светит в небе до глубокой ночи, люди ходят по городу почти раздетыми, а от воздуха не болит лицо. Будь у меня возможность, я бы выбрал другое занятие вместо прогулки в открытых садах Университетского района.

И все же.

От моего внимания не ускользает, что Психея чертовски хорошо выглядит в легинсах с флисовой подкладкой, объемном вязаном свитере, ботинках и пуховике. Добавьте к этому вязаную шапку в тон свитера, и получится само очарование. Мне хочется утащить ее обратно домой – в наш дом – и слой за слоем снять с нее эту одежду.

Она прижимается ко мне и смотрит на меня с улыбкой, будто я ее самый любимый человек на свете, и на миг забываю, что это притворство.

Об этом мне напоминает щелчок камеры, раздавшийся где-то неподалеку.

Я отвечаю Психее теплой улыбкой. Мне легко убедить себя, что румянец на ее щеках появился из-за меня, а не из-за ледяного воздуха.

– А мы не могли демонстрировать свою безумную влюбленность в более теплом месте?

Ее улыбка не исчезает. Психея прижимается ко мне и говорит так же тихо:

– Так легче сделать вид, будто мы не знаем, что за нами следят. – Она посмеивается. – К тому же мне нравятся сады зимой.

Я оглядываюсь вокруг. Одна из бывших Афин решила, что в Университетском районе не хватает огромного сада, в котором студенты и профессора могли бы проводить время. В другой стороне парка расположена большая оранжерея, но, похоже, Психея настроена гулять по всем дорожкам, кроме той, что ведет туда.

– Не понимаю. Тут смотреть не на что. Все умерло.