Я киваю. И тогда она рассказывает мне всю историю. Как ее отца никогда не было рядом, он всегда был на задании. Как он открыл это заведение, и либо из-за своей властной натуры, либо потому, что он чувствовал, что ему нужно наверстать упущенное время с ней, он заключил с ней контракт здесь.

— У нас с отцом очень разные взгляды на мир, — бормочет она.

Я улыбаюсь. — У меня с моими тоже, — говорю я, думая о своем отце. Но они с мамой ушли так давно, погибли в автокатастрофе задолго до того, как у меня появился шанс разочаровать их. Мы также никогда не были настолько близки. Именно Юрий в конечном итоге стал отцом в моей жизни.

Я тянусь к Куинн и беру ее за руку. Я тяну, и она улыбается, садясь ко мне на колени. Ее рука обхватывает мою щеку, когда она заглядывает мне в глаза.

— Я сожалею...

— Не стоит, — мягко говорю я. — Это я должен извиниться. Это было за гранью.

Она с усмешкой пожимает плечами. — Ты можешь винить то, что тебя заперли в яме под землей на два месяца. Это справедливо.

Я смеюсь, притягивая ее ближе. Мои губы касаются ее губ, когда я закрываю глаза.

А затем с оглушительным грохотом распахивается бронированная дверь за стойкой регистрации.

Внезапно повсюду появляется дым. Кричащие люди, лазерные прицелы пронзают хаос и нацеливаются на меня. Куинн кричит, когда мы вскакиваем на ноги. Ее рука в ужасе хватает мою, когда люди в черном тактическом снаряжении волной вливаются в комнату.

С другой стороны, нас не собираются бомбить. Недостаток в том, что маленькое бегство от реальности с самой невероятной девушкой, которую я когда-либо знал, закончилось.

С двадцатью направленными на меня пистолетами бороться не с чем. Они оттаскивают ее от меня, ее пальцы цепляются за мои, прежде чем хватка, наконец, ослабевает. Она рыдает и кричит, когда они выводят ее из комнаты. Я бросаюсь за ней, но что-то ударяет меня сзади.

Темнота рассеивается, когда в поле зрения появляется мужчина с усами. Он наклоняется надо мной, рычит мне в лицо и поднимает приклад винтовки.

Затем все становится черным.

Месяц спустя

Я стою перед зеркалом и вдыхаю. Я закрываю глаза, считаю до двадцати, а затем медленно выдыхаю, прежде чем открыть глаза. Я сглатываю.

Я хорошо выгляжу. Темно-синие брюки, накрахмаленная белая блузка и темно-синий блейзер в тон, дополненные черными туфлями на плоской подошве и простым серебряным ожерельем. Мой макияж легкий, в основном ровно настолько, чтобы скрыть мешки под глазами, а волосы аккуратно зачесаны назад.

Мои губы кривятся, и на лице появляется хмурая тень. Я выгляжу как завуч средней школы.

Но все это спланировано и очень целенаправленно. Мой психотерапевт предположил, что одеваться еще более профессионально — надевать брючный костюм вместо моих обычных черных джинсов и ботинок — это сделает "работу" более похожей на работу.

Она не говорит: "и меньше похоже на место травмы, где ты видела, как на твоих глазах убивали людей, и где тебя держали в плену". Но ее работа — помогать мне двигаться мимо всего этого, а не переигрывать. На наших сессиях я позволяю ей думать, что она делает фантастическую работу в этом направлении. Но там, в уединении моей квартиры, все наоборот.

Я хмурюсь, и мое лицо вытягивается. Спустя месяц после "сбоев в системе безопасности", как это называется в отчетах, в Йеллоу-Крик, я не "в порядке". Я ничего не "пропустила". Но это не потому, что я травмирована, как думают Том, мой отец и мой психотерапевт.

Это то, что я не хочу забывать. Я не хочу расставаться с тем, что у меня было в течение короткого периода времени. Я не хочу стирать воспоминания, связанные с Максимом, из своего сердца.

Я крепко зажмуриваюсь и морщусь. Для меня это был месяц тишины и темноты. Мой отец запретил мне даже приезжать на ферму во время уборки и строительства после побега из тюрьмы. Предполагается, что это место, вызывающее беспокойство, поскольку я была "похищена" и "удерживалась в заложниках опасным преступником во время жестокого тюремного бунта".

Но я знаю своего отца лучше, чем он думает. Я знаю, что это в основном из-за того, что он не уверен, может ли доверять мне в том, что я не сойду с ума — и не потому, что он беспокоится о моей психической устойчивости. Он обеспокоен тем, что я все испорчу и замедлю сроки, если у меня случится приступ на месте.

Однако через два дня предстоит решить, тонуть или плыть. Это мой первый день возвращения после месяца отсутствия на работе. Я волнуюсь. Я не сплю, и внутри буря. Но это не потому, что я боюсь нервного срыва. Я беспокоюсь за Максима.

На самом деле в ужасе.

С того дня, как они оттащили меня от него, я не имела ни малейшего представления о том, что с ним случилось. И мне никто ни хрена не сказал.