— Это может быть больно.

Она не лжет. Это больно, черт возьми. Но у меня бывало и похуже... намного, намного хуже. Я побывал на пятидесяти операционных столах. Я слышал, как бьется мое собственное сердце на аппарате рядом со мной. Я смотрел смерти в лицо достаточно раз, чтобы мы узнали друг друга.

Но в этот раз что-то по-другому. На этот раз ангел собирает меня воедино. Безликий — тот, кого я не вижу. Но звук ее голоса помогает мне преодолеть боль. Мягкое прикосновение ее рук к моей коже успокаивает меня... оттягивает меня от края.

Я потерял много крови. Да, бывало и хуже, но я знаю, что это плохо. Те трое, что набросились на меня в душе... Я вздрагиваю, сжимаясь, когда воспоминание о лезвии всплывает на первый план в моей голове.

Двое были из Братвы... это было очевидно по их татуировкам. Хотя я понятия не имею, с какой семьей или семьями они были связаны. У третьего были татуировки Арийского братства. Я не уверен, что сейчас можно испытывать меньше сочувствия к нему или другим, погибшим от моих рук.

Их атака была неуклюжей. Жестокой, но неуклюжей. И, к счастью, я смог использовать это в своих интересах. Но даже несмотря на это, последний мужчина, получивший два последних удара в спину, нанес мне больше урона, чем я ожидал. Это плохие удары. Но это также и те, которые ангел за моей спиной сейчас закрывает.

Мои глаза плотно закрываются. Я чувствую мягкость ее рук на своей коже. Да, я тоже чувствую иглу, но я чувствовал тысячи таких. Это я могу игнорировать. Вместо этого я сосредотачиваюсь на ее прикосновениях. Я сосредотачиваюсь на том, как она, кажется, бормочет себе под нос, закрывая одну из моих ран.

В уголках моих губ появляется улыбка. Забавно слышать, как она вот так бормочет. Точно так же, как слышать ломаный русский, на котором она пыталась говорить.

Ее пальцы снова касаются моей кожи, и я чувствую, как учащается мой пульс. Это непроизвольно. Это просто-напросто первое человеческое прикосновение, если не считать нападения, которое у меня было за два месяца. Или, я думаю, прошло два месяца. Я могу сказать, что они специально меняют расписание. Учитывая это, знаки отличия на форме охранников, их манеры поведения и нескольких других заключенных, которых я видел мимоходом, у меня есть представление о том, в каком месте я мог бы оказаться.

Возможно, военный. Или, что более вероятно, неофициальное место, вроде Гуантанамо. Я не знаю. Все, что я знаю, это то, что примерно два месяца назад я вылетел в Чикаго из Москвы по приказу моего босса Юрия Волкова, главы Братвы Волковых. Мы расширяем сферу наших интересов в США, и я был здесь, чтобы частично контролировать это расширение вместе с другим союзником семьи Братвы.

Я помню, как фургон без опознавательных знаков вильнул передо мной после того, как я покинул пункт проката автомобилей. Я помню, как свернул с дороги на боковую улочку. Я помню, как пять внедорожников, полных людей в черном тактическом снаряжении, набросились на меня и вытащили из машины. Потом мне на голову надели мешок, на лодыжки и запястья надели наручники, и больше ничего, пока я не оказался здесь. Где бы ни находилось это чертово "здесь".

Доктор почти закончил. Я потерял больше крови, чем хотел бы, учитывая то, что должно быть сделано сейчас. Я слабее, чем должен быть. Но сейчас тот самый момент. За два месяца мне ни разу не сказали, зачем я здесь. Так что я устал ждать.

Неуклюжее, но жестокое нападение дало мне первую точку опоры в моем побеге. Василий, еще один заключенный, с которым я разговаривал здесь, через решетку, месяц или около того назад поссорился с охранником, из-за чего попал в медицинский блок. Через него я знаю о системе безопасности здесь. Я знаю о клетке и двойных дверях, которые ведут наружу. Я также знаю, что там нет камер, и только одна красная кнопка, которая вызывает помощь...

Я зажмуриваюсь. Мне не нравится, что ангел, которая только что спасла меня, должна быть ранена, кем бы она ни была. Первоначальный план состоял в том, чтобы просто убить доктора. Но то, что она женщина, еще лучше сработает в мою пользу как заложница. Женщины-заложницы продвинут тебя гораздо дальше. Они вызывают больше сочувствия.

Я хмурюсь, когда мои руки начинают выкручиваться, выворачивая запястья под наручниками. Как я уже сказал, мне не нравится, что я должен это делать. Кем бы она ни была, она милая. Она пыталась говорить на моем родном языке. И она хороша в своей работе.

В справедливом мире пострадает или умрет сломленная душа вроде меня. А не врач, спасающий жизни. Возможно, она мать. Или чья-то сестра. Чья-то дочь. Она не сделала ничего, чтобы заслужить то, что я собираюсь с ней сделать или через что ей придется пройти во имя моей собственной свободы.