И даже покрытый кровью на другом конце комнаты, он, вполне возможно, самый великолепный мужчина, которого я когда-либо видела.

Секция стены с лязгом встает на место, теперь повернутая на полные сто восемьдесят градусов. И теперь передо мной стоит сам монстр, прикованный к каталке, окруженный решетками. Темные волосы, закрытые глаза, его окровавленный комбинезон почти полностью сорван, обнажая мускулистую татуированную грудь и руки.

— Мы отключаемся, док, — бормочет капрал в микрофон, прежде чем тот со щелчком отключается.

Я также знаю, что это значит. Можно подумать, что в таком месте, как это, за всем должно быть постоянное наблюдение. Но в большинстве случаев этого вполне целенаправленно не происходит по соображениям ответственности и отрицания. Скажем, например, когда врач-резидент оперирует заключенного, это может быть ключевым активом американской разведки с точки зрения достоверной информации. Если он умрет на операционном столе, этого никогда не было. Ни видео, ни записей, ничего.

Это также означает, что если что-то пойдет не так и пациент вырвется на свободу, моя единственная надежда — большая красная кнопка на стене рядом со мной, если я вообще смогу до нее добраться. В остальном я мертва, и никто за пределами этой комнаты даже не узнает, пока они не проверят, как я, через полчаса.

Мой взгляд останавливается на мужчине напротив меня. Его каталку наполовину приподняли, он смотрит на меня. Но его глаза закрыты. И все же мое сердце учащается, когда я смотрю на точеную челюсть, поразительные черты лица, рельефные, отточенные мышцы его груди и рук покрывающую его татуировку.

Дверь в окружающую его клетку внезапно отпирается и распахивается настежь. Мужчина шевелится, напрягая мышцы, и с его губ срывается ворчание. Я дрожу, прерывисто вздыхаю и делаю шаг вперед.

Я делаю это не в первый раз — "чиню" одного из этих парней в одной из этих комнат. Но сегодня это сопряжено с дополнительным риском. Дело не только в том, что этот человек явно превосходит всех по шкале плохих парней. Дело в том, что мой отец, полковник, категорически запретил мне больше этим заниматься.

Но к черту все. Может, я и молода, но я поступила в медицинскую школу. Я получила степень. Я приняла присягу. Я врач. Я не собираюсь не лечить людей, которые нуждаются в лечении. А преступно великолепный мужчина, лежащий в постели напротив меня, определенно нуждается в лечении.

Я уже прочитала, но бросаю взгляд на заметки в его медицинской карте, когда захожу в клетку. В душе произошла стычка — этот парень против троих других, которые набросились на него. Пациент — монстр, прикованный к кровати в полуобморочном состоянии, — получил множественные рваные раны от самодельных инструментов на ребрах и спине.

Трое мужчин, которые напали на него, мертвы. Никаких самодельных инструментов не использовалось. Я дрожу. Охранник не морочил мне голову. Этот человек действительно может убить меня голыми руками.

Когда я подхожу к краю кровати, мужчина внезапно снова шевелится. Он стонет, его лицо искажается от боли, когда он открывает рот.

— Где я?

Я изучила русский ровно на базовом уровне, когда училась в бакалавриате. Достаточно, чтобы в конце концов я смогла распознать "где я?" из его совершенных уст.

— Я доктор. — Что грубо и грамматически ужасно звучит как "я доктор". Я хмуро смотрю на его закрытые глаза. — Тебе сейчас больно. Ты потерял много... — Я хмурюсь, пытаясь вспомнить слово, обозначающее "кровь".

— Потерял...

— Я говорю по-английски.

Я ахаю, пораженная идеальным английским, если не считать сильного акцента, который слетает с его губ. Его глаза все еще закрыты, лицо покрыто морщинами от боли.

— Мне нужно остановить кровотечение, — говорю я, открывая пакет на столе рядом со мной. Мужчина просто кивает.

— Да. Да.

Я достаю ножницы. На секунду я снова слышу голос охранника о том, что этот человек может убить меня голыми руками. Если бы у него были ножницы... Я дрожу, отгоняя эти мысли. В конце концов, он все равно прикован наручниками к кровати.

Я наклоняюсь ближе к нему и начинаю срезать уже наполовину сорванный топ с его комбинезона. Он спадает, и мой взгляд опускается на его тело. Румянец заливает мои щеки, когда я пытаюсь напомнить себе, что я гребаный профессионал.

Медленно мои глаза обводят каждый дюйм его тела. Охранники, которые прибыли на место происшествия, в основном, вяло перевязали его. Но без швов у него не так много времени. Я насчитываю пять ран на его ребрах, но только одна похожа на прокол, а не на порез. Я мгновенно принимаюсь за работу.

Мужчина даже не вздрагивает, когда я промываю раны антисептиком. Он почти не шевелится, когда я начинаю накладывать ему швы — никакого местного обезболивающего, вообще, согласно правилам заведения. Медленно, но верно я прокладываю себе путь по его ребрам и животу, пока не обработаю все пять ран.