Это твое. Оно принадлежало твоей матери, которая просила меня сохранить это и отдать тебе, когда придет время. Мне стыдно, что я все время откладывал.

Сознаюсь, я знаю, что там (твоя мама попросила меня прочитать все, когда ее не стало). То, что в этой коробке, причинит боль, малыш. Вот почему я никогда не хотел давать ее тебе, потому что тебе уже достаточно навредили в этой жизни. То, что внутри этой коробки, разозлит тебя. Но что ты сделаешь с этим гневом, решать тебе.

Мне жаль, что мы не получили больше воспоминаний, но время, которое я провел с тобой, было временем моей жизни, малыш. Наблюдать, как ты превращаешься из задиристого ребенка в чертовски крутого мужчину, было величайшей честью в моей жизни. Я горжусь тобой. Твоя мать так гордилась тобой. И я надеюсь, что ты гордишься собой.

Когда ты прочтешь то, что в этой коробке, используй то, что ты почувствуешь. Помни, как я тебя тренировал. Помни, что иногда битва сама приходит к тебе, ждешь ты ее или нет. Твоя подготовка сделает тебя готовым к ней. Направь гнев, Нико. Преврати свою ярость в меч.

Когда ты это получишь, я, конечно, уже буду мертв. Но я слежу за тобой, так что держи нос чистым. О, и я собираюсь поискать Эли, когда поднимусь туда. И когда я его найду, я предупрежу его задницу, что ты идешь за ним. Ты готов, Нико.

Всего наилучшего,

Мистер П.

Мистер Палмер однажды предупредил меня не "плакать". Он предупредил меня, что они сожрут мою задницу на базовом уровне, если я приду весь в слезах. Это единственный момент его обучения, который я решил забыть. Я плачу как маленькая сучка. Но когда я заканчиваю, я открываю коробку.

Вот тогда моя печаль превращается в гнев. Затем гнев превращается в ярость, которая обжигает так сильно, что кажется, будто я взорвусь.

В коробке находится полицейский отчет из Москвы. В нем описывается сексуальное насилие, произошедшее в туалете бара, где женщину избили и принудили.

Жертвой оказалась Маша Антонова… моя мать.

Там есть и другие документы. Ее "отпуск" по "медицинским причинам" из медицинской школы. Ее виза в США. Ее заявление на предоставление убежища. Мое свидетельство о рождении. Мне не нужно быть гением, чтобы посчитать даты в нем и в полицейском отчете и связать все точки.

Когда я это делаю, меня рвет. Меня тошнит до тех пор, пока не начинаю выплевывать желудочную кислоту и ненависть переполняет меня к мужчине, ответственному за мое зачатие.

В полицейском отчете одна фамилия, имени нет: Кузнецов. Но далее в отчете есть кружок чернилами другого цвета и записка другим почерком: наркополиция.

Друг полиции.

Мои глаза зажмуриваются. Моя ярость становится ядерной внутри меня, и я начинаю реветь. Я все еще кричу, когда приходит мой отряд, глядя на меня, как на чокнутого. Я все еще реву, когда приходят военные, чтобы оттащить меня в психушку для оценки.

Но потом я вспоминаю последний урок мистера Палмера: превратить свою ярость в меч. И это именно то, что я делаю.

Настоящее:

— Что она значит?

Я понятия не имею, который час. Я также оставил "усталость" позади давным-давно. Я больше не знаю этого слова, пока лежу здесь, рядом с ней.

Я брал ее четыре раза. Я пробовал ее сладость на своем языке еще три раза вдобавок к этому. В какой-то момент, после второго раза, Белль в шутку пробормотала, что ей нужно "наверстать упущенное".

Я поставил себе цель сделать именно это.

В последний раз я смотрел на телефон в час ночи. Но это было уже Бог знает как давно. Теперь она лежит у меня на руках, проводя кончиком пальца по татуировке на моей груди.

— Ничего.

Она ухмыляется и смотрит на меня. — Ты просто выбрал какой-то старый эскиз со стены тату-салона, да?

Я ухмыляюсь в ответ. — Ага.

Белль закатывает глаза. — Я видела "Порок на экспорт", знаешь ли. Я знаю, что это русская мафия.

Я выгибаю одну бровь, глядя на нее. Она дерзкая. И еще, мне просто не хочется лгать этой девушке. Ни о чем, на самом деле. Я знаю, что она актриса. Я знаю, что это буквально ее работа — убеждать и очаровывать людей — убеждать их доверять ей и любить ее. Но я знаю, что сейчас она настоящая.

— Да, — рычу я. — Так и есть.

Она резко смотрит на меня. — Ты действительно говоришь по-русски?

— Да, но я не практиковался в этом.

Белль моргает. Я хихикаю. — Да, но я не практиковался.

— Даже работая с русской мафией, да? — подталкивает она.

Я пожимаю плечами. — Это США.

— То есть ты просто учил его тут и там?

Я хмурюсь. Я не очень много говорю о своей матери. Но черт с ней.

— Моя мама, вообще-то. Я родился здесь, но она приехала сюда из Москвы.

— А твой папа?

Мой рот сжимается. Ее губы кривятся, когда она морщится.

— Чёрт, извини, это не моё...

— Мой отец был насильником.