Доминик. Единственное умозаключение, к которому я прихожу. С той минуты, как я появилась в его доме, он ведет себя как настоящий урод. По его полному ненависти взгляду и дерзкому характеру я понимаю, что с ним будут проблемы. Спрошу Шона об этом потом, а пока смотрю, как Сельма заканчивает переворачивать над пламенем свежую порцию тортильи. Закончив, она сгребает большую часть и кладет их в пакет. Потом собирает несколько купюр в банке для чаевых. Женщина идет к кассовому аппарату, стоящему на другом конце прилавка, тщательно пересчитывает каждый доллар и вроде как меняет их на более крупные купюры из дальнего уголка ящика. Я удивленно распахиваю рот, увидев, как она прицельно осматривается и берет еще несколько купюр, исподтишка засунув деньги в пакет с тортильей. Сельма тут же начинает обхаживать еще нескольких подошедших покупателей. Оцепенев, я смотрю, как она держит ящик открытым, сдавая сдачу, а потом засовывает чеки себе в фартук. Она заметает следы. Оставшись у ящика одна, женщина берет еще несколько купюр, добавляет немного мелочи, и я понимаю, что к концу дня сумма сойдется.

Улыбающаяся Сельма – воровка, готовящая тортилью.

И делает она это не впервые.

Несколько часов я наблюдала за этой женщиной, восхищалась ее умением обрести радость в одиночестве, а потом обнаружила, что она воровка.

Ну не херня ли?

Шон не поверит, и я ловлю себя на том, что мне не терпится рассказать ему о своем открытии, когда рядом со мной останавливается фургон. Из него выходит мужчина лет тридцати и открывает заднюю дверь. Там стоит автомобильное кресло с электрической регулировкой, которое делает фургон доступным для инвалидных колясок. Мое внимание приковано к фургону, и я не замечаю Сельму, пока она тоже не заглядывает в фургон. Она держит в руке пакет и что-то торопливо напевает мягким голосом на испанском. Заднее кресло поворачивается и перед глазами предстает маленький мальчик. Он инвалид, усохшие руки и ноги висят по бокам. Он рыщет глазами, мечет ими влево-направо. Мальчик слеп. Сельма заходит в фургон, осыпает его поцелуями и бросает на сиденье рядом пакет с наличкой и тортильями. У меня сжимается сердце.

Она делает это ради него.

Она ворует ради него.

Я перевожу взгляд обратно на мальчика, которому на вид лет одиннадцать или двенадцать. Возможно, это ее внук?

Минуту-другую я жалею, что не учила испанский вместо французского, чтобы понимать разговор между Сельмой и стоящим за ней мужчиной, который наблюдает, как она осыпает мальчика любовью. До боли ясно, что Сельма живет ради него. Мужчина что-то с нежностью ей говорит, словно она хрупкая ваза. Когда Сельма зацеловывает мальчика в лоб, в нос, в щеки, в глазах мужчины безмерная благодарность.

Меня разъедает чувство вины, когда я вспоминаю все предположения, к которым пришла за несколько секунд слабой уверенности, что она крадет деньги.

Открывается и закрывается дверь машины Шона, но я не свожу глаз с мальчика. Что за жизнь у него сейчас, в таком заключении, без способности видеть, двигать руками-ногами, когда его тело – это тюрьма?

– Еще он частично глухой, – рассказывает Шон. У меня от слез щиплет в глазах. Сельма выходит из фургона, и мужчина ее обнимает, в его глазах стыд и вина. Он отстраняется, на его лице явное беспокойство, когда он внимательно смотрит на нее и оглядывается на ресторан. Он явно не хочет, чтобы она так поступала.

– Она ворует ради сына и внука?

– Зятя. Ее дочь родила и бросила мужа одного воспитывать сына. Он получает алименты, но их не хватает. У Сельмы тяжелый артрит, но каждый божий день она замешивает тесто ради своих парней, и это делает ее счастливой. Самое печальное то, что она неотъемлемая часть этого ресторана. Без нее он не будет прежним. И ублюдки, которому он принадлежит, за восемь лет даже не подняли ей зарплату.

Я сглатываю ком в горле.

– Я ждала, когда расскажу тебе о ее воровстве. Сомневалась, что ты мне поверишь. Я почти не верила в это сама, пока не увидела. – Шон стирает слезу с моей щеки, и я поворачиваюсь к нему. Увидев его взгляд, я решаюсь договорить: – Ты знал, знал, что я это увижу.

– И что ты почувствовала?

– Это намного хуже разбитых часов. – В его глазах появляется что-то похожее на удовлетворение, но потом он смотрит мимо меня, как мужчина увозит своего сына. Через несколько минут Сельма возвращается за прилавок и с улыбкой на лице начинает раскатывать лепешки. Я поворачиваюсь к Шону и внимательно в него всматриваюсь.

– Кто ты такой, черт возьми?

Неужели двадцатипятилетний мужчина будет стирать белье своих друзей, искренне волноваться о проблемах с выручкой Сельмы и о ее внуке с ограниченными способностями, будет презирать деньги, время, не уважать статус и ни капли не волноваться о будущем?

Да, и этот мужчина – Альфред Шон Робертс.

Вот кто.