Мне стыдно снова плакать при нем. Но он даже не вздрагивает. Не отступает. Принимает мою боль, будто она его.

Он не просит меня снова довериться ему. По крайней мере не словами.

Его язык тела кричит об этом. Сжатая челюсть, напряженные плечи, белые костяшки, от того, с какой силой держит зонт. Решимость в глазах. Бедро, прижатое к моему, которое передает тепло. То, как он разворачивает свое тело ко мне, ничего не говоря, не навязывая поддержку, но просто давая понять, что она есть.

Я так хочу рассказать ему все — кто я, откуда, кто моя семья… Но я не выдержу, если он возненавидит меня.

Я не вынесу, если потеряю его.

Он не вздрагивает, когда над нами разрывается небо и вспышка молнии на миг озаряет темноту. Не двигается, пока не проходит еще десять минут.

Он просто сидит. Неподвижный, как статуя, пока мои слезы не высыхают.

Мне начинает казаться, что он собирается провести здесь всю ночь. Пока я не кашляю.

И тогда все в нем меняется.

Голова Маттео резко поворачивается ко мне, так быстро, что вздрагиваю. Он стремительно поднимается на ноги, двигаясь с неожиданной для его габаритов скоростью.

— Я отвезу тебя домой.

Голос не терпит возражений. Он собирает все обратно в сумку, затем наклоняется, хватает меня за руку и поднимает на ноги.

— И я буду держать тебя за руку, — заявляет он, глядя в упор. — Не спорь.

Я смотрю на наши руки и медленно переплетаю пальцы.

— Хорошо, — тихо говорю я.

Его глаза следят за моим движением. Он издает тихий, низкий звук мужского удовлетворения, и сжимает мою руку.

Он ведет меня к машине, не к Maserati, как я ожидала, а к G-Wagon. Открывает пассажирскую дверь, аккуратно обхватывает меня за талию и поднимает, усаживая внутрь. Затем уходит к багажнику, оставив мою дверь распахнутой.

Я даже не думаю закрывать ее сама, зная, как он реагирует на такие попытки.

Он возвращается меньше чем через десять секунд, неся в руках большую хлопковую футболку и мягкий, пушистый плед. Окидывает взглядом пространство через левое плечо, потом через правое, внимательно осматривает все вокруг.

Потом протягивает руку к моей мокрой футболке и одним рывком срывает ее с меня. Наклоняется, заслоняя мое полуобнаженное тело от возможных любопытных глаз, хотя его собственные выдают все неподобающие, дикие желания, которые он хотел бы воплотить. Мои ноги дрожат, а между бедер пульсирует, чем дольше смотрит.

Он не позволяет своему явному возбуждению взять верх. Забота о моем состоянии оказывается сильнее. Накидывает на меня сухую футболку, аккуратно помогая просунуть руки в короткие рукава. Потом его пальцы скользят под ткань, и поднимаются по позвоночнику, расстегивая застежку лифчика. Осторожно стягивает бретельки с моих плеч и убирает промокшее до нитки белье.

Когда чихаю, его взгляд скользит по моему лицу.

— Где твой зонт? — спрашивает он, челюсть подрагивает от сдержанного раздражения.

Я виновато улыбаюсь.

— Забыла проверить погоду.

Его лицо искажает суровая гримаса. Он оборачивает меня одеялом, плотно запахивая на груди.

— Что? — тихо спрашиваю я.

— Теперь мне хочется подраться с этим дождем из-за того, что ты простудилась.

С этими словами он закрывает дверь и обходит машину. Снова тянется к моей руке, едва успев сесть за руль.

Когда он сказал, что отвезет меня домой, я думала, везет ко мне. Но вместо этого мы приехали к нему.

Маттео

Валентина молчит всю дорогу до моего дома. Молчит, когда заезжаем в гараж, когда открывается лифт в квартиру, когда снимаю с нее одежду и ставлю под горячий душ.

Все, что, по мнению знакомых, характеризует меня, просто испаряется, когда дело касается нее. Легендарная сдержанность, самообладание, рациональность и планирование — всего этого как не бывало. Несколько недель назад сказал ей, что я терпеливый человек, но это было ложью. Я притворяюсь терпеливым с тех пор, как она вернулась в мою жизнь, но, если она сама не решится открыться мне, я готов встать на колени и умолять об этом.

Вот до чего все дошло.

Вот как глубоко она укоренилась во мне.

Всю неделю я успокаивал отца, параллельно разгребая последствия убийства Рокко, но мог думать лишь о гипнотических ореховых глазах и теплом теле, по которому у меня началась сильная ломка. Притворяться, что мне не плевать на смерть этого мудака, было почти так же трудно, как и не видеть ее.