У меня кружится голова, когда все заканчивается. Сердце бешено колотится в груди, когда Беннетт кладет мобильник на деревянную поверхность стола. Рекс забирает документы, передает их через плечо Флинну, чтобы тот просмотрел еще раз, поправляя очки на своих пепельно-каштановых волосах. Мы не можем позволить себе никаких мелких промахов.

Майкл смотрит на телефон, экран набора номера поднят, его губы хмурятся.

— Для чего это? — усмехается он.

Руки Кинга болезненно сильно сжимаются у него на плечах.

— Ты позвонишь в Брайармур и скажешь этому доктору Сорену, что он вот-вот потеряет своего любимого пациента.

ПОППИ

Пальцы сжимают мои плечи, хотя я и не сопротивляюсь. Всего за несколько часов, что я здесь, на моей светлой коже уже образовались синяки от отпечатков пальцев. Мои босые пальцы ног цепляются за цементный раствор между плитками, когда они тащат меня по коридору. Дождь хлещет по крыше с такой силой, что я чувствую его вибрацию до костей.

Во рту пересыхает, я пытаюсь сглотнуть. Порошкообразная сухость на кончике языка, застрявшая в горле, как густой песок, почти душит меня. Это первое, что они сделали со мной. Накормили меня пригоршней таблеток, от которых у меня начнутся галлюцинации или рвота, а возможно, и то и другое вместе, в кратчайшие сроки.

Подкашивающаяся, я безвольно повисаю между двумя носильщиками, их большие руки липкие и холодные. От этого дрожь пробегает по моему обнаженному позвоночнику, медицинский халат толщиной с бумагу, завязанный на спине, открывает мне мир на место, в которое я никогда больше не хотела возвращаться.

Я могу сказать, что доктор Сорен самодоволен, хотя вижу только его затылок, когда мы следуем за ним по бесконечным ярко-белым коридорам. Он насвистывает, эхо от него подобно раскатам грома разносится по длинному, широкому пространству. В сочетании с шумом дождя наверху кажется, что бесконечная тьма наконец-то сгущается. Что-то, чего я не смогу изменить.

Что, если я никогда отсюда не выберусь?

Рыдание застревает у меня сквозь зубы, и все внутри меня уже настолько иссякло, что я не думаю, что смогла бы заплакать, даже если бы захотела. Чего я не делаю. Я не собираюсь отдавать этим людям свои слезы. Больше нет. Я слишком много плакала из-за вещей, которые действительно важны. Люди, которые, несмотря ни на что, любят меня.

Я знаю, что это так.

Я знаю, что люблю их.

Я вспоминаю лицо Рекса в кабинете декана, его обещание.

— Мы всегда найдем тебя.

И теперь я дрожу совсем по другой причине.

Доктор Сорен останавливается перед знакомой стальной дверью, всего четыре комнаты на всем верхнем этаже.

Одиночка.

— Это поможет прояснить голову, Поппи.

Это то, что он сказал мне, когда меня впервые привезли сюда много месяцев назад. И с тех пор каждый раз, когда я возвращалась, он говорил что-то подобное.

Теперь он просто толкает дверь, носильщики втаскивают меня внутрь помещения, пустого, если не считать односпальной кровати.

Без борьбы я позволила им повалить меня на койку, без простыней, без подушек, без всего, чем я могла бы попытаться навредить себе. Кожаные наручники быстро застегиваются на моих запястьях и лодыжках. Ремешки застегиваются на бедрах, животе и груди. Я обмякла, и мне все еще кажется, что я умираю. Я едва ощущаю собственное дыхание, моя грудь так медленно поднимается и опускается, что, скорее всего, приняли бы меня за труп.

Я умираю, но лишь недавно обрела жизнь.

Они сломали меня.

Они восстановили меня.

Мы все исправили.

Они все еще показывают мне, как им жаль.

Для нас это не может так закончиться.

Не после всего.

— Добро пожаловать домой, Поппи. — кричит доктор Сорен с порога, в его голосе слышится насмешливая, злая улыбка. — Так чудесно, что ты вернулась. Приятных снов, нам нужно многое наверстать на наших занятиях.

Выключая свет, он погружает меня в мой собственный личный ад.

Вот тогда я начинаю кричать.

— Поппи.

Застряв где-то между сознанием, я чувствую, что плыву, как будто падаю. Как будто я одновременно очень тяжелая и очень легкая, булыжник и перышко.

— Мисс Фостер.

Нахмурившись, я пытаюсь разлепить веки, трепеща ресницами. Я поднимаю руку, потирая костяшками пальцев глаза. Резкая боль в запястьях, когда я прижимаю их к лицу, заставляет меня задыхаться. Глаза распахиваются, когда я вспоминаю, где нахожусь.

Но мои руки свободны от наручников, к пальцам ног возвращается чувствительность. Я дрожу от холода, наконец заставляя себя открыть глаза ровно настолько, чтобы прищуриться. В комнате слишком много света, лампочка над головой заливает огромное клиническое белое пространство ярким, почти голубым оттенком, заставляя мои глаза снова зажмуриться.