— Остальным не понравятся отметины, которые я оставлю на тебе, — признается он. — Они захотят добавить свои собственные.

Он опускает нож и нежно прижимает его к моей ключице. Ощущаю легкую боль, прежде чем он наклоняется и проводит языком по тому следу, который оставил на мне. Я дергаюсь под ним и стону. Когда нож опускается к верху моего платья и без усилий разрезает материал, я практически мурлыкаю, и трусь друг о друга. Он прорезает длинную полосу вниз, пока мое платье не распахивается и я не остаюсь обнажённой.

— Ты такая красивая, когда такая, — размышляет он, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть меня.

— Какая? — Задыхаясь, спрашиваю я, нуждаясь в большем.

Его глаза встречаются с моими. Полные тьмы. Его глаза — черные озера, его собственная тьма танцует в его взгляде, умоляя выпустить ее наружу.

— Мне понравилось, когда твой рот обхватывал мой член, Эмбер. На этот раз я не оставлю тебя в стороне.

Он сползает по капоту машины, пока не встает, затем хватает меня за бедра и подтягивает к краю капота, моя задница свисает с блестящего металла. Я смотрю, как он опускается передо мной на колени, но напрягаюсь, когда он заносит нож между моих бедер. У меня и раньше были ножи возле киски, и это было не самое веселое времяпрепровождение. Я вся в шрамах, и внизу я ничем не отличаюсь, но он, кажется, не замечает этого, когда наклоняется и прижимает лезвие плашмя к моему клитору. Он не режет, но холодная сталь пронзает меня насквозь, и я ахаю. Но я не двигаюсь, боясь, что он причинит мне боль.

— Укроти свой страх, Куинн, — шепчет он. — Здесь тебе нечего бояться. Только не меня.

Я пытаюсь, но мое прошлое грозит застрять у меня в горле. Мое сердце бешено колотится в груди, а тело так напряжено, что болят плечи.

— Мое настоящее имя Хит, — внезапно говорит он, и я смотрю на него сверху вниз, встречаясь с ним глазами. — У меня нет фамилии, насколько я знаю. Моей матери ее не дали, так что и мне тоже. Я вырос среди проституток и преступников, и к тому времени, когда мне исполнилось семь, я приторговывал наркотиками. — Он расстегивает рубашку и сбрасывает ее. — Этот шрам прямо здесь — от пули, полученной, когда мне было девять, — говорит он, указывая на шрам в виде звезды. Теперь вокруг него есть татуировка с изображением уробороса, как будто он демонстрирует шрам, а не пытается его скрыть. — Это из тех времен, когда Свобода настигла меня, когда я подошел слишком близко, и ей это не понравилось. — Он указывает на длинный тонкий шрам у себя на бицепсе. Царапина небольшая для тигрицы, но явно не опасная для жизни.

Он указывает на шрам на внутренней стороне моего бедра, особенно большой. Он рваный и плохо заживший, который никогда не пройдет. Я сглатываю и встречаюсь с ним взглядом.

— Роджер подумал, что я флиртую с соседом, потому что я поблагодарила его за запеканку, которую прислала его жена, когда испекла слишком много. Он изрезал меня зазубренным хлебным ножом.

Он кивает, и хотя уголки его глаз сужаются, он не злится. Он указывает на серию из пяти маленьких круглых шрамов, все сморщенные и уродливые на верхней части моего левого бедра. Еще три на правом.

— Ожоги от сигарет, — шепчу я. — У каждого своя причина. Я не помню их всех.

Его пальцы поднимаются к моему животу, к линиям там. Я отворачиваюсь, не желая говорить о них, но его сильные пальцы хватают меня за подбородок и заставляют посмотреть ему в глаза. Он снова проводит по шрамам.

— Я… я была беременна, — выдыхаю я. — Роджер не хотел детей.

На этот раз его черты искажаются таким сильным гневом, что он захлестывает меня. Несмотря на ярость, кипящую в его глазах, он наклоняется и целует каждую царапину, каждый шрам там, прежде чем переместиться к моим бедрам и проделать то же самое, прослеживая каждую. Его глаза встречаются с моими.

— Ты не она, — хрипит он. — Больше нет. Ты не боишься. Ты не боишься темноты. Ты — тьма. Так же, как и я, так же, как Спейд, Даймонд и Харт. — Его пальцы сжимаются на моих коленях. — Ты не одна.

— Я не одна, — повторяю я, глядя ему в глаза, боясь отвести взгляд и увидеть призраков, окружающих нас.

Он кивает.

— Больше никогда.

Мгновение задерживается между нами, тяжело повисая в воздухе, а затем мой разум проясняется. Страх рассеивается, и его место занимает другая эмоция — желание.

— Возьми свой нож, — говорю я. Он делает это без колебаний. Я хватаю его руку и направляю ее к своей ключице, где он уже сделал порез. — Тут, — подбадриваю я. — Вырежь трефу.

Он вздрагивает от неожиданности, его глаза расширяются одновременно от желания и шока.

— Ты уверена?

— Да, — бормочу я. — Сделай это.