Трой начинает сопротивляться сильнее, когда она приближается к нему, но попытка жалкая. Походит на борьбу того, у кого больше нет сил сопротивляться, как у раненого животного, которое знает, что его убьют, как только капкан сомкнется вокруг его лапы. У него нет сил вырваться, и он уже ясно понял, что мы позаботились о его телохранителях по пути сюда.

Вышло грязнее, чем я предпочитаю – было слишком много ситуаций, когда меня или моих братьев едва не подстрелили. Но порядок наводить было некогда. Вик провел разведку, насколько мог, но мы все же решили действовать вслепую – и чертовски хорошо, что мы это сделали. Доберись мы сюда чуть позже, не знаю, смог бы я себя вообще простить.

Уиллоу останавливается всего в нескольких футах от Троя.

Пусть она и наверняка по-прежнему в шоке, выглядит все же невероятно сильной. Хотя мои братья все еще поддерживают ее, она уже стоит на ногах, дрожь немного утихла, а голова высоко поднята.

Во мне вспыхивает гордость.

Не важно, что этот ублюдок с ней сделал, это ее не сломало. Он не уничтожил ее силу или дух. Она смотрит в лицо своему мучителю, своему ночному кошмару, противостоит ему, не отступая ни на шаг, и в этот момент я начинаю любить ее сильнее, чем когда-либо прежде.

Она делает глубокий вдох, ее плечи поднимаются и опускаются, пока она собирается с духом. Когда она заговаривает, ее голос тих, но четок.

– Ты помнишь, что я сказала тебе, когда ты привел меня в ту комнату, чтобы я вышла за тебя замуж? – спрашивает она его.

Трой моргает, ничего не говоря.

Я слегка встряхиваю его, прищурившись.

– Она задала тебе гребаный вопрос.

Сволочь бормочет что-то неразборчивое, но это не имеет значения, поскольку Уиллоу отвечает за него:

– Я просила, чтобы вы с Оливией просто заключили сделку без меня,– шепчет она.– Чтобы вы меня не вмешивали. Я умоляла вас обоих просто не заставлять меня это делать. Но ты сказал «нет». Ты сказал, что ничего не хочешь получать просто так, и настоял на том, чтобы я стала твоей женой. Ты хотел жениться на мне. Так что теперь… Я собираюсь получить то, что причитается мне как твоей жене.

На последнем слове ее голос срывается, и этого почти достаточно, чтобы заставить меня засунуть пистолет обратно ублюдку в рот и разрядить всю обойму. Но я этого не делаю, потому что начинаю понимать, к чему клонит Уиллоу. Меня снова переполняет восхищение этой красивой, неукротимой женщиной: такой мягкой и деликатной, но со стальным стержнем внутри.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? – давит Уиллоу, делая шаг ближе. – Ты насильно надел кольцо мне на палец. Ты связал мою жизнь со своей. Ты сказал, что заботиться обо мне – твоя работа. Так что теперь ты должен убедиться, что о твоей драгоценной маленькой «женушке» позаботятся. Ты отпишешь все, что у тебя есть – твои шикарные дома, акции семейной компании, все это – мне.

Трой усмехается, и часть его самодовольной натуры снова выползает наружу. Меня бы впечатлило, что он способен сохранять такой невозмутимый вид, когда его угрожают убить, если бы я сейчас отчаянно не мечтал снести ему башку.

– Нет, – огрызается он. – С хрена ли я должен это делать?

Я улыбаюсь ему и по страху, который снова возникает на его лице, могу сказать, что выражение моего лица такое же дикое и злое, каким я себе его представляю.

– Я просто охренеть как рад, что ты это сказал, – тихо бормочу я, придвигаясь к нему ближе.

Лицо Троя бледнеет.

– П-почему?

– Потому что теперь я могу заставить тебя сказать «да».

Чтобы он прочувствовал крупицу того, что я имею в виду, я выдергиваю нож из стены – и из его ладони соответственно – одним яростным, грубым рывком. Ублюдок вопит, и этот звук все равно что музыка для моих гребаных ушей, однако этого все равно недостаточно. Может, и никогда не будет достаточно.

Вик проскальзывает на место, как только Трой освобождает руку, и хватает его за запястье, прижимая к стене.

Я оглядываюсь через плечо на Рэнсома, который все еще стоит рядом с Уиллоу.

– Уведи ее отсюда.

– Нет. – Уиллоу вздергивает подбородок и качает головой. – Я хочу остаться.

Я удивленно моргаю и сжимаю челюсти, встречаясь с ней взглядом.

– Будет грязно, солнышко, – предупреждаю я. – Тебе не обязательно это видеть.

Но она просто расправляет плечи, ее карие глаза вспыхивают.

– Я хочу.

Мы долго смотрим друг на друга, и мне хочется поспорить с ней. После всего того дерьма, через которое она прошла, это вообще не то, что ей следует видеть. Последнее, что ей нужно, это еще больше насилия. Но я замечаю, как сжаты ее губы, как она держится, и все, что вижу, – это ее силу. Она может выглядеть хрупкой, но на деле это не так, и я не могу отказать ей в шансе увидеть, что происходит с человеком, который причинил ей такую боль.

Поэтому киваю.