— Мы начали тайно встречаться, когда мне было тринадцать, но через три года мы рассказали моим родителям. Я была не так мала, и в Неаполе было не так уж неслыханно, чтобы у шестнадцатилетней девушки были отношения со взрослым мужчиной.

Это было правдой. Это было характерно для нашей культуры, особенно для мафии и ее склонности к бракам по расчету.

— Симус и мама были рады за меня.

— Он изнасиловал тебя, — процедил Данте, его голос дрожал от ярости.

Я сглотнула желчь, которая поднялась у меня в горле.

— Не сначала, недолго. Он начал увлекаться Жизель. Думаю, он был педофилом, а я была для него старовата к тому времени, когда мне исполнилось восемнадцать. Он начал тайно встречаться с ней за нашими спинами. Думаю, он не хотел, чтобы у меня возникли подозрения, поэтому рассказывал мне о ней гадости, о том, что она ниже меня, что она всегда пыталась выставить меня какой-то не такой. Я была удивлена, когда однажды застала их вместе за домом, целующимися в тени кипарисового дерева.

Я до сих пор помню, как раскаленный нож предательства вонзился мне в спину.

— Мне и в голову не пришло, что Жизель не очень-то хотела. Она была молода и наивна, и не знала, как сказать ему «нет». Козима как-то узнала об этом и отправила Жизель учиться в Париж, чтобы она освободилась от него.

— Но не ты, — заключил Данте.

Я бросила на него взгляд, отметив, как побелели костяшки его пальцев на руле, как быстро машина проходила каждый поворот.

Я не сказала ему сбавить скорость. Воздух был наполнен таким гневом, что казалось, будто мы уже разбились, рама горит и быстро наполняется едким дымом.

— Не я, — согласилась я, глядя на руки. — Он спросил маму, могу ли я переехать к нему, и она согласилась. Он все еще был любовью всей моей жизни, хотя и хотел Жизель. Я так отчаянно нуждалась в любви и внимании, что мне было все равно, что я на втором месте. Но он стал злым после ее ухода и начал вымещать это на мне. Он издевался надо мной несколько месяцев, так сильно, что у меня появились синяки, но всегда там, где мог видеть только он.

— Как тебе удалось сбежать? — его зубы клацнули, когда он произносил слова между ними.

— Однажды он попросил меня принести ему пива. Какую-то импортное английское дерьмо, которое он повсюду таскал с собой. В тот день он уже трахнул меня один раз, сказал, что он единственный, кто когда-либо полюбит меня, кто когда-либо примет меня такую жалкую отшельницу, какой, как мы оба знали, я являюсь. — я пожала плечами, но слова прозвучали эхом, которое мой разум никогда не забудет. — Наверное, что-то просто щелкнуло, я даже не помню, о чем думала. Я разбила бутылку пива о край стола и поднесла ее к его шее. Я сказала ему, что ухожу, и если он последует за мной, я расскажу маме о том, как он меня обидел. Я расскажу полиции. Он угрожал мне, но думаю, он верил, что я когда-нибудь вернусь, что ему удалось промыть мне мозги.

— Ты не вернулась.

— Нет. Через две недели Козима сказала мне, что у нее есть деньги, чтобы отправить нас с мамой в Америку. До тех пор я избегала его, а потом мы просто улетели. Я не видела его тогда четыре года.

— Где он сейчас? — спросил он, его голос был шелковой лентой, но смертельно опасной, петлей и ловушкой.

— Расслабься, Данте, он появился в Нью-Йорке почти два года назад в поисках Жизель. Я нашла и избила его довольно крепко. — я не могла побороть самодовольство в своем голосе. — Вот почему я годами посещала курсы самообороны просто на случай, если мои самые смелые мечты сбудутся, и я когда-нибудь вновь встречусь с ним. Сейчас он в тюрьме, отбывает срок за нападение при отягчающих обстоятельствах и преследование. Он выйдет только через несколько лет.

Между нами воцарилось молчание.

Мне казалось, что я должна сказать больше, может, извиниться за то, что скрывала это от него, но моя гордость восставала против этой идеи. Я не должна раскрывать ему все секреты своего прошлого, все отметины и синяки, которые когда-либо пережила только для того, чтобы поделиться с ним.

Тишина была такой густой, что вибрировало пространство вокруг нас.

Его дыхание было слишком медленным, слишком контролируемым в его массивной груди. Лицо, которое я любила за его выразительность, складки, прорезанные на коже возле глаз и рта, которые прекрасно показывали его тридцатипятилетний возраст, превратились в неотшлифованный камень.

— Данте, это было давно, — прошептала я в этот забитый воздух. — Ты не должен быть таким злым за меня. Я в порядке.