Это было худшее оскорбление на итальянском языке, которое привело бы в ярость любого местного жителя, потому что семья в этой стране священна.

Но это заставило меня увидеть красное.

Потому что моя мать, Кьяра, была мертва. Убита своевременно моим отцом-психопатом, потому что она посмела пригрозить, что обратится к властям по поводу убийства его длинной череды любовниц.

Никто… никто не говорил о моей матери в таком тоне.

Я быстро поднес ложку к огню, достаточно долго, раскаляя чистое серебро, но не деформируя его, а затем бросился вперед, схватив Умберто за волосы одной рукой. Он брыкался, бился, но я держал его. Моя правая рука была твердой, когда я поднес дымящийся металл к его левому глазу и вонзил острие в слезный канал.

Его крик пронзил комнату, вибрируя старую, пыльную люстру, которую Торе так и не удосужился снять с потолка. Звонкий звук был почти так же красив, как крики этого ублюдка.

— Bene! — закричал он, когда я надавил глубже, зацепив край его глазного яблока. — Fermata! Ладно, остановись, — взмолился он.

И я остановился, ложка висела в сантиметре от его кровоточащей глазницы.

— Да? — уговаривал я.

Его дыхание вырывалось из легких, будто он пробежал марафон. Я подождал, пока он отдышится, затем снова опустил ложку

— Подожди, черт, — снова воскликнул он по-итальянски. — Ты сумасшедший ублюдок.

— Ничего страшного, — скромно пожал я плечами, вертя ложку между пальцами. — А теперь скажи мне, зачем ты пришел за мной.

Он зыркнул на меня, но эффект был несколько испорчен мякотью, которую мои кулаки сделали на его лице.

— Думаешь, что можешь просто вернуться в Неаполь и сразу же вернуться к своей прежней роли?

— Ах, так ты помнишь. — моя улыбка была самодовольной, и я почувствовал гулкий толчок триумфа в груди.

Правда заключалась в том, что признание заслуг было важно для меня. Я вырос вторым сыном влиятельного человека, запасным блудным наследником. Никто не смотрел на меня, и это раздражало больше, чем я хотел признать. Меня сформировала эта потребность в славе, настолько, что было слишком легко согласиться на позор вместо славы.

Я хотел сделать себе имя в этом мире, и я сделал.

Не было ничего постыдного в том, чтобы быть Данте Сальваторе, безжалостным мафиози, дьяволом Нью-Йорка, повелителем мафии или наследным принцем ада.

Я выковал это как оружие из пепла моей прежней жизни Эдварда Давенпорта, без родителей, с братом, который меня ненавидел, и без дома, куда можно было бы вернуться.

Поэтому мне было очень приятно слышать, что мое имя все еще звучит эхом в переулках и подземельях Неаполя.

— Ты думаешь, что имеешь право на все, что хочешь только потому, что ты какой-то крутой капо в Америке? Вы все мягкие и слабые. Porci.

Свиньи.

— Нет… — слово вылетело у меня изо рта с шипением. — Мы хитры и неумолимы. Там, где ты застрелил бы меня в моей постели, я держу тебя здесь, готового признаться во всех своих планах, как говорящую игрушку с натянутой струной. И кто, позволь спросить, здесь слабее?

Он попытался плюнуть в меня, но во рту была только липкая кровь, поэтому попытка не удалась.

Я устало вздохнул и снова вцепился пальцами в его волосы, откидывая его голову назад, чтобы лучше держать ложку.

— Che palle (пер. с итал. «чушь собачья»), — выругался он. — Ты, ублюдок, меня никто не посылал, ибо я сам пришел.

Это было неожиданно. Я снова изучил молодого человека, но был уверен, что не знаю его. Когда я посмотрел через всю комнату на Торе, который прислонился к стене, небрежно скрестив руки и ноги, словно ожидая чего-то обыденного, как автобус, он покачал головой.

Мы не знали этого человека, чтобы он ненавидел нас настолько, чтобы убить.

— Почему? — потребовал я, уронив ложку, потому что мне было скучно.

Умберто вздохнул с облегчением, пока я не схватил брошенную лампу и не зажег ее в сантиметре от его глаза.

Когда он закончил кричать, я повторил.

— Потому что я люблю Миру, — хрипло крикнул он, слишком громко и сильно, сухожилия на его шее напряглись.

Он выглядел и звучал как человек, у которого кончилась веревка.

Это меня порадовало.

— Ты влюблен в Миру? — спросил я, смутно удивляясь, что кроткая женщина может внушить такую страсть, что этот мудак рискнул бы своей жизнью, пытаясь отнять мою в моем собственном доме.

Он обиженно захлопнул рот, но прежде, чем я успел снова зажечь лампу, мягкий, певучий голос заговорил на языке, который я не привык слышать от нее.

— Влюблен в нее? Нет, но ты ведь любишь ее, не так ли?

Я глубоко вдохнул и выдохнул, прежде чем посмотреть через плечо на женщину, которая могла соблазнить меня и разозлить в равной степени.