Более того, где-то в глубине души я хотел быть тем, кто найдет это скорректированное завещание, чтобы передать его им, как какой-то герой. Чтобы Брэндо смотрел на меня, как сегодня, когда я подарил ему Пикассо, как будто я повесил на стену луну и гребаные звезды. Как будто я его личный Супермен. А Бьянка уставилась на меня так, как глядела иногда, когда думала, что я не вижу, — как когда изучала Пикассо в коридоре у себя в комнате. С восхищением и обожанием.

Жалко.

Нелепо.

Я знал, что я за человек, и это не имело никакого отношения к принцессам в запертых башнях и гребаным благородным скакунам.

Я был теневым королем Нью-Йорка.

Опасно было изображать из себя что-то другое.

Но Бьянка заставила меня почувствовать себя человеком и понять, каким идиотом я был, потакая этой слабости.

Я открыл свой банковский счет в Интернете на удаленном сервере, тот самый, который прятал в Швейцарии под прикрытием подставной компании в подставной компании. На нем хранились миллионы долларов, которые я заработал для Брайанта и благодаря Брайанту за последние двенадцать лет.

Мне не нужно было его состояние.

Мне не нужна была его любовь.

Но все эти годы я оставался рядом с ним, не только из страха и долга, но и из-за чего-то большего. Присутствие Бьянки и Брэндо помогло мне это осознать.

В каком-то смысле я был ближе к Брайанту, чем мои братья и сестры. Его мордоворот. Его рыцарь, всегда мчащийся по его приказу. Возможно, он не любил меня и не уважал, как другие, но он доверял мне.

Этого было достаточно.

Несмотря на его подлость, на то, что он лишил меня моей жизни, сначала братьев и сестер, потом Грейс и моего будущего, как совершено другого человека, я оставался с ним, потому что он был единственным, что я знал.

И после того, что я сделал с Картером, и после того, что я позволил случиться с Грейс, я думал, что заслужил это.

Я был хорош для одной вещи, для одной цели.

Для разрушения.

— Уже поздно.

Я посмотрел на стоящего в дверном проеме Хенрика, который возвращался домой с городского шоу трансвеститов. Единственным признаком его участия были свисающие с правой руки сапоги на заоблачно высоких каблуках и розовая спортивная сумка, наполненная его альтер-эго, Генриеттой Леоне.

Когда я ничего не ответил, он вздохнул, бросил свои вещи на диван в стиле королевы Анны и сел напротив меня.

— Ты недооценил это, — устало сказал он, потирая розовыми пальцами лысую голову.

— Что? — подшутил над ним я, хотя был не в настроении.

— Кого, — поправил он. — Себя. Их.

Я насмешливо хмыкнул.

— Они же дети.

— Да. — Голос мягкий, глаза еще мягче. — Они дети, Ти.

Мускул на моей челюсти свело судорогой, и я скрипнул зубами.

— Бьянке семнадцать, а характер у нее как у сорокалетней мамаши-наседки.

Это было правдой. Бьянка была ответственной, по-матерински заботливой, грозной, если кто-то осмеливался придраться к ее младшему брату. Ее беспокоила переработка отходов и планета, то, действительно ли Леонардо да Винчи писал свои инициалы в глазах каждого портрета и была ли у Пикассо и Матисса не просто платоническая дружба. Подростков должны беспокоить прически и макияж, тренды и популярность, мальчики.

Но у Бьянки были все мои деньги, и она потратила их на мелкое бунтарство, сделав татуировку только для того, чтобы поиздеваться надо мной. Ей было наплевать на моду и дизайнеров, если она продолжала носить старые безразмерные футболки «Гринпис», а мальчики… Нет. Бьянку не интересовали подростки со шрамами от прыщей и влажными, неуклюжими руками.

Она хотела мужчину.

Кого-то достаточно уверенного, чтобы использовать ее должным образом, довести до предела и постоянно удерживать в своей паутине, пока она не заплачет этими прекрасными слезами и не разлетится на части.

Бьянка говорила, что ненавидит меня, и, возможно, так оно и было, но я знал правду.

Она хотела меня.

— Она — женщина, — почти про себя заключил я после короткой паузы.

Хенрик впился в меня взглядом, его проницательность столь же раздражала меня в личном плане, как и помогала мне в бизнесе.

— Может, сейчас, — задумчиво сказал он. — Может, ты сделал ее женщиной. Может, она хочет, чтобы ты стал мужчиной.

— Мужчиной, а не монстром? — пошутил я, но из-за моей жесткой улыбки это прозвучало грубо и невесело.

— Это всегда было твое решение, Тирнан, — напомнил мне мой друг. — Тебе нравится думать, что все эти годы Брайант контролировал ситуацию, что твои грехи — это его грехи, но правда в том, что ты перестал быть его марионеткой в тот момент, когда умерла Грейс, и ты стал его партнером. Ты управляешь темной стороной состояния Морелли. Не Брайант. Не Сара. Не Люциан или Лео. Ты.

— Что ты пытаешься сказать? — потребовал я, обеими руками перебирая волосы, вспоминая, как Бьянка делала то же самое, когда прижималась ко мне на песке, принимая меня с похотью, а вовсе не с невинностью.