Я подумал о Брэндо, о его улыбке, о том, как он бился в конвульсиях на кухонном полу, как я учил его драться на ринге, как Железный человек, о звуке его голоса, бесконечно лепечущего Эзре, Уолкотту или Хенрику, кто бы его ни слушал. Он был ярким и зеленым, словно сок только что выжатого лайма. Невозможно было не поддаться его искренности и обаянию.

Затем о Бьянке, которая намного старше и в плане возраста, и души, о ее больших голубых глазах, наполненных историей, которую мне хотелось раскопать, словно археологу. Мне хотелось разграбить ее в поисках сокровищ, использовать ее для своих планов и других, более темных желаний, которые, казалось, разгорались во мне с шокирующей регулярностью.

У меня дернулась лежащая на бедре рука, когда я вспомнил резкий удар бамбуковой тростью по сладкому, волнующему изгибу ее спрятанной под юбку попки. Милая школьница выгнулась передо мной. Это был провокационный образ, но слишком шаблонный. Когда я приказал ей нагнуться, я и представить себе не мог, что под брюками у меня все напряжется, словно сталь, а ее боль расцветет удовольствием, слезы станут такими красивыми, а крики — музыкой.

— Ты годишься им в отцы, — прервал мои сладострастные воспоминания голос Сары. — Бьянка подросток, не так ли? Она красивая?

Я бросил на нее невеселый взгляд.

— Не все из нас любят малолеток, мама.

Сара рассмеялась, ее грустные глаза вспыхнули весельем. В каком-то смысле они напомнили мне глаза Бьянки. Невольно я задался вопросом, не станет ли Бьянка однажды такой же, как она, достаточно трагичной, чтобы утопить свои печали в бутылке, а сожаления — в тумане, вызванном таблетками. По спине, словно ледяная вода, пробежала дрожь ужаса.

— Не стоит нанимать таких милых садовников, — с ухмылкой сказала Сара.

— А чистильщики бассейна?

Ее глаза блеснули, и она пожала плечами.

— И странный инструктор тоже. Эти йоги такие гибкие.

Я покачал головой, но мне было приятно ее рассмешить. Обычно я не вызывал у людей такой реакции, и она обычно тоже ее не выказывала.

— Она тебя привлекает? — спросила Сара, потому что думала, что быть моей матерью означает иметь право вторгаться в мою личную жизнь.

По большей части я ей это позволял.

Ее собственничество было нездоровым, но ничего другого у меня не было.

Тем не менее, я не рассказал ей о том, как мое тело реагирует на Бьянку. О том, как от вида ее слез, когда я сорвал с нее медальон, у меня напрягся член. Как воспламенилась моя кровь, когда Бьянка схватила свою словесную рапиру и вступила со мной в спарринг. Как отхлестав ее бамбуковым стеблем по заднице, я чуть не бросил ее в пруд и трахнул среди кувшинок. Бьянка меня не боялась, что было редкостью, но еще более уникальным был проблеск, который я иногда замечал в ее ярко-голубых глазах. Он наводил на мысль, что она, возможно, хочет, чтобы я причинил ей боль. После прошлой ночи я не сомневался, что так оно и есть.

Эта мысль была опасно возбуждающей.

Вся эта безупречная золотистая плоть под моей карающей хваткой, эти слишком зрелые для девушки изгибы, пощечины и укусы, пока они не станут моими, хотя бы на одну ночь.

О да, меня к ней влекло. Один только ее запах вызывал у меня желание проследить источник этого трепещущего пульса у нее на шее, всегда бешено бьющегося вокруг меня. Это была половина причины, по которой я любил ее раздражать.

Бьянка была такой красивой, когда злилась.

А вчера вечером я узнал, что она еще красивее, когда плачет.

Становилось все более невозможным не представлять, как я вколачиваюсь в эту тесную девственную пизду, чтобы увидеть, как Бьянка плачет, когда я заставляю ее принять меня всего.

Может, я и спал с ее матерью, но секс был всего лишь сделкой, а мое влечение к ней едва ли можно было оправдать.

Возможно, мысль о том, чтобы трахнуть ее дочь, должна была вызвать у меня отвращение.

Хороший человек не стал бы о таком мечтать.

Но я не был хорошим человеком и не хотел им быть.

— Ты собираешься сказать мне, чтобы я не вмешивался? — сухо спросил я. — Сейчас уже поздновато включать заботливую мамочку.

Она поджала губы в ответ на мою колкость, но в остальном только повела плечами, помешивая наманикюренным пальчиком оливку.

— Ты уже участвуешь в ее жизни. Трахнуть ее могло бы стать вишенкой на торте унижения. Больше всего на свете Кэролайн ненавидит братание между нашими домами. Хотя, даже я содрогаюсь при мысли о том, что могла бы с ней сделать Ледяная Сучка, будь у нее такой шанс.

Сара склонила голову набок, глядя на меня.

— В связи с этим возникает вопрос, что будет потом?

— Потом, — повторил я, но не потому, что не думал о том, что произойдет после того, как я преуспею в своем плане, а потому, что впервые в жизни не был уверен в ответе.