— Он сказал, что обеспечит ее до конца жизни.

— И он это сделал?

— Я нашел ее живущей практически на грани нищеты, — признался я.

— Приведи ее ко мне, — невозмутимо изрек Брайант, словно король, приказывающий своему вассалу.

По моим венам разлился гнев, плеснув керосина в сухую, как хворост, вязанку истории, хранящейся в глубине моей души. Я был не мальчиком, а взрослым мужчиной, и заслуживал большего, чем его пренебрежительное отношение. Люциан получил холдинги Морелли, Лео — уважение нашей семьи, а я — лишь гребаные отбросы.

— Она мертва.

Это было правдой, но Брайант наклонил голову и встретился со мной взглядом, медленно, расчетливо, как птица поворачивает голову, чтобы засечь добычу. Он изучал меня в течение долгого, напряженного момента, затем потянулся к столу и достал что-то, что небрежно бросил себе на колени.

Каждый мускул в моем теле напрягся.

Брайант был человеком жестоким и громогласным. Когда он замолкал, вы понимали, что он сворачивается кольцами, как змея перед прыжком.

— Я понимаю, к чему ты клонишь, Тирнан, — пробормотал он, протянув мне руку через стол.

Я подал ему свою ладонь, понимая, что, если этого не сделаю, последствия будут гораздо хуже.

— Но я надеюсь, ты знаешь, что мое терпение на исходе. Сначала Люциан заигрывает с этой троллихой Элейн, а потом Лео с Хейли Константин. Я больше не буду валять дурака. Если мы позволим этой проклятой семье продолжать нами манипулировать, люди решат, что мы слабые, мягкотелые. Я хочу покончить с этим раз и навсегда. Если у тебя нет возможности это сделать, у тебя нет возможности остаться в этой семье. Я понятно объясняю?

Это не имело значения. У меня было собственное богатство, свой собственный затененный престиж. Что с того, что высшие эшелоны общества считали меня изуродованным идиотом-головорезом, сыном Брайанта и Сары Морелли? Что с того, что мои братья и сестры считали себя лучше меня?

Это не должно было иметь значения.

Я был взрослым тридцатилетним мужчиной.

Но я был воспитан на ярости.

На идее, что, если нас обидели, мы должны отомстить.

И я был крайне обижен.

Моим собственным отцом, тем самым человеком, который всю мою жизнь запихивал эту пословицу мне в глотку.

— Тирнан? — потребовал Брайант, крепче сжав пальцами мою руку. — Ты понимаешь, что я не потерплю неудач? Что секреты, если ты их хранишь, будут выведаны и уничтожены?

Я бросил на него безучастный взгляд.

— Мне нужно напоминать тебе, кто главный в этой семье? — спросил он меня.

Вот оно.

Никто не посещал гребаный особняк Морелли, если мог этого избежать. В этой сказке Брайант был драконом, а Сара была затравленной принцессой, глотающей таблетки в своей отдельной башне. Это был дом ужасов, и никто из выросших в этих стенах детей его не забудет.

Особенно я.

Поэтому я был готов к тому, что Брайант внезапно двинулся с места и поднял с колен свободную руку с крепко зажатым в его сильных пальцах ножом, который он достал из ящика. Схватив меня за руку, он прижал мою ладонь к мраморной столешнице стола, намереваясь проткнуть мою руку, или, что более вероятно, оставить прекрасную кровоточащую рану как напоминание о том, что он могущественнее меня, и я не должен об этом забывать.

Это был грубый силовой ход.

Насилие как вопрос, вместо ответа.

Я дал ему свой ответ.

Кончик ножа полоснул по тыльной стороне моей руки — всего лишь царапина, но острие было острым как бритва. Под металлом кожа вскрылась, тонкая лента крови потекла от костяшек до запястья. Но я успел увернуться, прежде чем на коже остался шрам. Я перевернул свою порезанную руку, схватил его за запястье и потянул к себе, нарушив его равновесие. Брайант попытался удержаться рукой, в которой сжимал нож, и оперся на ладонь так, что выпустил лезвие.

Я в мгновение ока вырвал нож из его пальцев и сделал шаг от стола как раз в тот момент, когда он неловко на него приземлился.

Когда Брайант посмотрел на меня, его темные глаза горели жарко и темно, как уголь.

Я держал двумя пальцами нож, который подарил ему на шестидесятый день рождения, и покачивал им в воздухе.

— Не следует использовать подарок против дарителя, отец.

— А тебе не следует испытывать альфу, если не хочешь драки, — возразил он, спокойно выпрямляясь, хотя на его щеке дергался мускул, словно бомба, отсчитывающая время до взрыва.

С моей стороны было безрассудством ему противостоять. Я не делал этого так явно уже много лет, и головокружение от этого пронеслось сквозь меня, вызвав легкое безумие. Мне хотелось смеяться над ним и над собой за то, что мы были такими животными, такими чертовски нецивилизованными, в то время как Морелли годами пытались убедить людей, что они — самые лучшие представители общества.