Знал, потому что однажды он пытался сделать таким и меня.

— Его имя, — потребовал я.

Бьянка подняла на меня глаза, ее лицо в форме сердца на фоне ореола светлых волос было скрыто тенью. Она казалась шокированной моим ответом, ее рот был приоткрыт и расслаблен, ладони безвольно держали мою руку.

— Ты на днях отшлепал меня, разве это так уж отличается?

— Кардинально, — рявкнул я. — Ты знала правила, ты их нарушила. Я назначил тебе наказание, а ты не особенно сопротивлялась. Это не то же самое, что быть бестолково избитым грубияном только потому, что он жалкий ублюдок, и ты напоминаешь ему о том, чего у него никогда не будет.

— Почему тебя это волнует?

— Его. Имя. Бьянка, — прорычал я.

— И что ты собираешься делать? — спросила она, наклонив голову, в ее тоне слышалась темная нотка любопытства.

Я не ответил.

— Сделаешь ему больно? — сузив глаза, спросила она, ее щеки стали такого же розового оттенка, что и губы. — Сделаешь ему больно за то, что он сделал больно мне? Око за око?

— Никто не трогает то, что принадлежит мне, — выдавил из себя я, хотя слова были едва слышны сквозь грохот крови в моих ушах.

Я уже подсчитывал, сколько времени понадобится, чтобы снова добраться до Бамфака в Техасе. Смогу ли я выехать сегодня вечером и вернуться на встречу с «Фаир Девайломентс» завтра в три часа дня.

— Тогда я не была твоей, — мужественно возразила она. — И сейчас не твоя.

Бьянка ахнула, когда я вывернул свою руку из ее ладоней и крепко сжал ее запястье, чувствуя, как горит заново сшитая кожа.

— Ты живешь под моей крышей, ты спишь в моей кровати, я плачу за твое существование. Ты моя, Бьянка, и единственный мужчина, имеющий право причинить тебе боль, — это я.

Я завороженно смотрел, как ее глаза вспыхнули синим, затем почернели от явного возбуждения. Итак, этой милашке нравилась моя агрессия, моя одержимость.

В моей груди зародился рык, но я не дал ему вырваться наружу.

Воздух в кабинете вдруг показался мне слишком плотным.

— Хочешь сделать мне больно? — прошептала Бьянка, пульс на ее запястье бился под моим большим пальцем, словно крылышки колибри.

Я медленно встал, нависнув над ней и отбрасывая тень.

— Да, — прошипел я, наклонив голову так, что ее лицо обдавало мое дыхание. — Я из тех мужчин, которые находят удовольствие в боли. Я из тех, кто заставляет женщину кричать и плакать, потому что она не знает, как выдержать интенсивность того, что я делаю с ее телом. Я из тех мужчин, которые заставят женщину ползать и умолять меня, прежде чем я соизволю избавить ее от страданий, насадив ее на свой член.

— О, — почти неслышно сказала она. Это был скорее вздох, чем звук. — Это, ах… ох.

Свободной рукой я схватил ее за волосы и, намотав их на кулак, так резко запрокинул назад ее голову, что Бьянка ахнула, а ее рот раскрылся, словно идеальная роза. Ее невинность в контрасте с темным, томящимся любопытством была пьянящим сочетанием, от которого я чувствовал, что вот-вот сойду с ума.

— Ты не знаешь, как со мной обращаться, малышка, — поддразнил я ее.

В ее сапфировых глазах вспыхнул огонь, полные губы сжались.

Мне стало еще тяжелее видеть эту дерзость и искру. Мне стало интересно, будет ли она бороться изо всех сил, чтобы ощутить внутри себя мой член, если я буду долго ее дразнить и отказывать в этом.

— Я не люблю стариков, — ответила Бьянка, но ее дыхание было слишком быстрым, а щеки покрылись пятнами. — И не люблю, когда мне делают больно.

— Вчера тебе было больно, — жестоко заметил я, разя ухмылкой, как оружием. — Ты извивалась и стонала от ударов трости по твоей милой попке. Я подумал, что ты даже можешь кончить для меня, не тронутая.

— Вряд ли, — задыхаясь, огрызнулась она.

— Это звучит опасно близко к вызову, — мрачно заметил я, чуть сильнее потянув ее за волосы и услышав шипение. Бьянка выгнулась, от чего ее груди прикоснулись к моей груди.

Их твердые соски прижались к моим грудным мышцам.

— Ты бы не стал, — сказала она, но в ее голосе не было убежденности, потому что даже опытный лжец не смог бы сделать это правдой. — Ты встречался с моей матерью. Это отвратительно.

У меня на губах проступила волчья ухмылка, полная голода и жадности. Положив ладонь на ее запястье, я поднял правую руку Бьянки и провел ее собственными пальцами по соскам, торчащими сквозь тонкую ткань футболки.

— Ты не кажешься мне отвратительной.

— Я ненавижу тебя, — выплюнула Бьянка, и, возможно, так оно и было.