Удар обрушился прежде, чем я успела собраться с силами, поскольку ожидала, что он еще отчитает меня за мой тон. Свист воздуха, затем приглушенный шлепок от соприкосновения ветки с моей прикрытой юбкой задницей. Ткань была довольно толстой, но ничто не могло сгладить острую боль, впившуюся мне в ягодицы, словно нить жидкого огня.

Я вскрикнула и с такой силой сжала пальцами ограду пруда, что треснул ноготь.

— Один, — выдохнул Тирнан.

Я глубоко втянула воздух, надеясь, что кислород в моих легких хоть как-то погасит пламя у меня на заднице.

Но не тут-то было.

Щёлк.

— Два.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

— Три. Четыре. Пять.

При следующем ударе у меня из в груди взметнулся крик и вырвался изо рта. Боль нарастала, превращаясь в нечто всеобъемлющее, она проникала мне в ноздри, затыкала уши, впивалась в горло, пока я не превратилась в единый атом ноющий боли.

Шесть, семь, восемь, девять, в такой быстрой последовательности, что я сама не поняла, что плачу и, когда это началось, пока не заметила падающие из моих затуманенных глаз капли прямиком в прозрачный пруд.

Когда раздался десятый удар, это произошло.

Это.

Какая-то странная магическая сила в химии моего тела превращала каждый удар этой безжалостно хлещущей бамбуковой ветки в нечто, проникающее до самых костей и согревающее.

В жидкость.

Мои мышцы медленно разжались, горячие и ноющие, жаждущие, а не защищающие. Под натиском руки Тирнана я неосознанно еще сильнее выгнула спину, прохладный воздух щекотал нижнюю часть моей пылающей задницы, вызывая такой восхитительный контраст, что я стиснула зубы не от боли, а от чего-то другого.

Одиннадцать.

Двенадцать.

по мне, как землетрясение, прокатился стон, расколов меня пополам, так что все темное и скрытое под аккуратным фасадом моего внешнего вида вырвалось в полумрак солярия, чтобы Тирнан мог это отфильтровать и разгадать.

— Тринадцать, — его голос теперь был подобен дыму, извилистый и греховный.

Уже не злой, а… возбужденный?

Я покачнулась назад в такт следующему удару, пальцы ног сжались в моих мокасинах Prada, дыхание вырывалось из груди, словно пар из паровоза.

— Не шевелись, — напомнил мне Тирнан, но в его голосе чувствовалось удовлетворение от моего нетерпения. — Не шевелись, малышка, иначе я могу сделать тебе больно.

Потому что Тирнан знал правду, что, на самом деле, он не причиняет мне боли, уже нет. Каждый удар обрушивался так же резко, как и раньше, но мое тело превращало его в пронизывающее до костей удовольствие. Я чувствовала нарастающую боль между бедер, влажность прилипшего к моему лону нижнего белья.

На меня обрушились четырнадцатый и пятнадцатый, но перед шестнадцатым Тирнан сделал паузу, потому что я снова выгнулась. Я теряла ощущение себя в водовороте боли и удовольствия. У меня не успели сформироваться мысли, как тело снова запело от ощущений. Когда он остановился, с моих губ сорвался тихий, почти беззвучный стон, и мне стало стыдно.

Но не настолько, чтобы прекратить.

— Тише, — приказал Тирнан, всем телом прижавшись к моему правому боку. Рука у меня на спине скользнула к левому бедру, так что я оказалась прижатой к его твердому, горячему члену. — Не шевелись и принимай то, что я тебе даю.

По мне пронеслась дрожь, словно моя упавшая в пруд слеза.

Щёлк.

— Шестнадцать.

Стон.

Щёлк.

— Семнадцать, — прозвучало сквозь стиснутые зубы, словно это Тирнан испытывал боль, он напрягся, прижимаясь ко мне.

Стон.

Щёлк.

— Восемнадцать.

Стон был таким долгим, что закончился только после девятнадцатого удара.

Я сильно плакала, действительно всхлипывала, мое лицо было таким же мокрым, как и нетронутое место между бедер. На языке вертелись непонятные слова, которые я безуспешно пыталась сформулировать, почти лепетала, когда Тирнан отпрянул назад и нанес мне последний, карающий удар.

Электрический жар пронзил меня насквозь, загоревшись в моей киске. Этого было почти достаточно. Так близко. Но все же недостаточно.

Тирнан крепко прижимал меня к себе, а я стонала, кричала и пыталась изгибаться, чтобы хоть какое-то трение дало мне освобождение.

Мне потребовалось несколько долгих минут, чтобы осесть под его успокаивающими руками, одна из которых гладила мое бедро, а другая — струившиеся по спине волосы. Гулкую стеклянную террасу наполнял только звук его хриплого дыхания и мои икающие, затихающие крики.

Я уставилась невидящим взглядом на виднеющуюся под водой мозаичную плитку, пытаясь вытащить свой разум из глубин возбуждающих синапсов моего тела. Вздрогнув, я пришла в себя, разум прояснился, мысли стали такими же ясными, как и эти крошечные мозаики, которыми было выложено дно пруда.

— Боже мой, — прошептала я, опустив голову, от чего волосы прикрыли мое лицо.

Мой позор.