Но мое тело больше не слушалось. Язык отяжелел. В горле застряло его имя. — Иван… — я подняла руку и слабо указала на дверной проём. — Радуцель… — выдавила я хрипло.

Он заключил меня в крепкие объятия, его тепло было единственным, что сдерживало темноту. Его запах такой до боли знакомый — смесь пряностей и дикой природы окутал меня словно облако. Я попыталась поднять руку, прикоснуться к нему, дать ему понять, что я все еще здесь,.. что я люблю его больше всего на свете.

Но вместо этого из моего рта вытекло что-то теплое. Иван поймал это дрожащими пальцами, его глаза были красными и влажными от ярости и горя. Когда он убрал руку, она была вся измазана моей кровью.

Я попыталась заговорить, сказать ему, что люблю его, но мой голос сорвался. Рот беззвучно открылся, когда мир померк, и темнота окончательно поглотила мой разум.

Последнее, что я увидела, было его искаженное болью, залитое кровью и слезами лицо.

А последнее, что я услышала, нечеловеческий рев, разорвавший ночь, клятва, вырванная из его души, что сама смерть не разлучит нас.

А потом все окончательно затихло. Свет костра померк, тело тонуло в адском холоде, и все, что было мной, дыхание, сердцебиение и мое имя растворились во тьме.

Но где-то в этой бесконечной тишине я все еще чувствовала его. Горе Ивана горело так ярко, что прожигало саму смерть. Его боль стала моей нитью, которая тянула меня к чему-то, чего я ещё не понимала.

Пройдёт больше пяти веков, прежде чем я снова открою глаза… возрождённая в другой жизни, под другим именем. Но времени всегда было недостаточно, чтобы разорвать то, что нас связывало.

Я всегда буду принадлежать ему.

И даже сейчас сквозь жизни и руины миров, мы оставались тем, чем были всегда друг для друга.

Родственными душами.

Иван

Прошлое. Последствия.

Мой мир рухнул, когда она умерла у меня на руках, когда я услышал, как моя любимая сделала последний вздох.

Я не помнил ничего, кроме того, как я кричал — так громко, так мучительно, что от моего голоса раскололись стропила и погасли свечи, а дым от них удушающе заполнил воздух. Всё, что я знал наверняка, так это тяжесть её тела в моих руках и тишина, что последовала потом.

Все мои люди были мертвы, их окровавленные тела были разбросаны по каменному полу, крики прислуги замка были для меня не громче шёпота.

Я отнёс жену в наши покои, хотя мои руки больше не казались моими. Кровать приняла ее вес так же бережно, как и я. Мой разум раскололся надвое. Я был одновременно внутри своего тела и наблюдал за происходящим со стороны, как беспомощный человек, ставший свидетелем гибели собственной души.

Я провёл большим пальцем по её губам, пытаясь вернуть в них тепло, размазывая её кровь по коже.

— Моя прекрасная девочка, — прохрипел я. — Открой глаза, дорогая моя... любимая.

— Я прижался губами к ее лбу, шепча все обещания, которые когда-либо ей давал. Что я найду ее снова. Что разрушу ради этого и рай, и ад.

Тишина, которая последовала за этим, была совсем не тишиной. Она пронзала меня, разбивая на осколки все, чем я был раньше.

Я лежал рядом с ней до рассвета, уткнувшись лицом в впадину её горла, крепко прижимаясь к остывающему телу, когда первые лучи солнца коснулись окон. Мир равнодушно продолжал существовать. Но не я.

Я похоронил ее сам. Без священника. Без обрядов. Без свидетелей. Она была моей, и я не позволил бы ни одной живой душе разделить ужас от ее потери.

Что-то внутри меня раскололось.

Я оставался у её могилы днями, спал на промёрзшей земле, не чувствуя ни голода, ни жажды. Я не мог оставить её в холоде. Не мог позволить ей быть одной.

Время после её смерти не шло. Оно истекало. Медленно и бесконечно, словно сама вечность остановилась, чтобы смотреть, как я ломаюсь.

Когда я восстал из могилы, я был уже не человеком, а пустой оболочкой, вырезанной из скорби и ярости. Ночь была суровой, приближалась буря. Каждый мой вздох обжигал, каждый удар сердца напоминал о том, что у меня забрали. Ее запах все еще оставался на моей коже, и мысль о том, что однажды он исчезнет, разрывало меня на кусочки.

У меня была одна цель: найти предателя, который вырвал мое сердце и раздавил его.

Радуцель не мог далеко убежать. Трусы так не делают. Он прятался, где то в канализационных стоках замка, как крыса среди дерьма и гнили. Я не помню охоту на него, только то, как насилие захлестнуло меня целиком: горячее, слепое, подчиняющееся лишь горю.

Он сражался как опытный воин, но мастерство не могло устоять против того, чем я стал. Его меч рассёк мне бок — но рана ничего не значила. Я сомкнул руку на его горле, дёрнул вверх и бил о сырые камни, пока мир не сузился до его сиплых вдохов и капающей красной жидкости.