Одно воспоминание о ней обжигает сознание.

Ты все это подстроил, да, ублюдок поганый?

Я поднимаю взгляд к потолку, но замечаю лишь пыль и старую паутину, отпечатки чьих-то рук, оставленных здесь годы, а то и столетия назад. Отец, черт бы его побрал и дважды, должен был продумать все до мелочей: подобрать момент, создать правильную, идеальную смертную и условия. И ради чего? Чтобы довести до ручки очередного демона?

Ты мог бы просто прикончить любого из нас, если бы захотел!

Но никто не откликается.

Ни отец, – Создатель всего сущего, ни Сильвия – глупая девчонка, отдавшая душу за любовь, какую не успела даже почувствовать. Стоило оно того? Я сплевываю на пол и запихиваю руки в карманы джинсов. Нет, конечно. Сильвия загадала самое жуткое желание из всех возможных, а я исполнил его самым отвратительным способом. И сердце сжимается от горечи, ноет от боли, хотя я столько лет был уверен, что похоронил его. Закопал вместе с поганой добродетелью, забыл с именем ангела Мертаэля. Но она – глупая смертная с такими же желаниями – дотянулась до меня и вытащила наружу, встряхнула и заставила вспомнить, каково быть собой.

Ты никогда уже не будешь собой. Оглянись вокруг, от тебя ничего не осталось. Разве ты не видишь, во что превратился? Ты давно не ангел и не имеешь права носить его имя, но и демон из тебя уже не получится. Ты не возьмешь больше ни одного контракта, не вернешься на Землю – просто зачахнешь здесь, как все остальные, и будешь перекидываться в кости с Таниэлем до смерти. Если вам когда-нибудь позволят умереть.

Какого черта? Я рычу от досады и бросаюсь вперед – переворачиваю грубо отесанный каменный стол, пинаю его в сторону и дышу так грозно и тяжело, что напоминаю быка. И рога наверняка образ лишь дополняют. Сильвия посмеялась бы надо мной. Но никакой Сильвии больше нет, и я должен с этим смириться. Злость и досада медленно отступают в сторону, уступая место здравомыслию.

Я исполнил ее желание, неважно, с чем пришлось ради этого расстаться – с самим собой или единственным близким человеком, – и должен был получить ее душу. Вернуться в Ад вместе с ней, а поблизости виднеются лишь подгоняемые порывистым ветром клубы пыли.

Душу Сильвии я приметил бы где угодно, хоть в мире смертных, хоть в Аду. Но я не вижу ее. Не чувствую.

Что же это, тоже твоя глупая шутка, отец? Так ты привел их всех к упадку? Заставил перешагнуть через себя и лишил последних сил? Какой же ты самодовольный, эгоистичный урод.

Но Создатель и не думает отвечать. А может, у него там, на Небесах, тоже не осталось сил.

Глупости.

Бессилие накрывает меня подобно высокой волне, накрывает с головой, и я прислоняюсь к ближайшей стене, опускаюсь на пол и запускаю пальцы в длинные волосы. С самого начала мы были обречены столкнуться сами с собой – с добродетелью, какую бесцеремонно вырвали из нас с корнем, низвергнув в Ад. Против собственной природы не попрешь, правда? Ни против той, какую подарил нам отец на Небесах; ни против той, какую мы заработали в Аду.

Ад прогнил, потому что отцу никогда и не хотелось, чтобы он существовал. Он лишь играл с нами, как с забавными куклами, а затем отбросил в сторону. Потому о нас начали забывать смертные, потому мы один за другим сдались на волю Создателя.

Обреченный смех, напоминающий лай старой побитой собаки, срывается с моих губ против воли. На что я рассчитывал, говоря Сильвии Хейли о любви? Спасти ее от самой себя и полицейских?

Нет, вранье.

Спастись самому. Вернуться в Ад, прийти в себя и взяться за новый контракт спустя век-другой. Я рассчитывал, что ее душа приведет меня в порядок. Пусть поглощать ее будет больно, пусть это выжжет меня изнутри, но рано или поздно забывается любая боль. Я давно это понял.

Вот только боль не забывается. Утихает на столетие, иногда и на тысячелетие, а потом просыпается и бьет с новой силой. Старые шрамы не затягиваются – ждут момента и открываются, чтобы утопить в крови и без того поганую жизнь. Внутри у меня словно открылись разом десятки кровоточащих ран. Мне будто вновь оторвали крылья, но на этот раз совсем другие.

– Не повезло, да? – я слышу голос Таниэля, медленно перевожу на него взгляд. Когда-то статный ангел веры, тот выглядит отвратительно: низкий, бледный, лохматый, с небольшими торчащими над ушами рогами. – Значит, я опять проиграл. Добро пожаловать в клуб, Мер!

– Катись к черту, – отмахиваюсь от него, – или, того хуже, к Создателю.

– Ну что ты так грубо. Я-то ставил на то, что все с тобой в порядке будет. Ты целых две тысячи лет продержался, а это не шуточки. Но тебе, поди, и больнее всего? Своими руками уничтожить любовь – вовсе не то же самое, что потерять веру.